Чтение онлайн

Она отстранилась. Посмотрела на него — снизу вверх, потому что он уже был выше неё. Погладила по щеке. Рука — шершавая, тёплая, пахнущая хлебом и дымом.

— Будь осторожен. Ешь вовремя. Не мокни. И…

Она не договорила. Отвернулась. Быстро.

Отец.

Тэрн — стоял в стороне. Молча. Как всегда. Его лицо — каменное. Но Эран видел — и знал, что видит правильно, — трещины в камне. Тонкие. Глубокие.

Они вышли на крыльцо вместе. Тэрн — посмотрел на сына. На мешок за плечами.

На дорогу.

— Я не понимаю твоей магии, — сказал Тэрн. Голос — тихий. Ровный. Как камень.

— Я простой человек. Всю жизнь — поле. Земля. Руки.

Пауза.

— Но я знаю одно.

Он положил руку Эрану на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Шершавую.

— Ты спас нас. Всех. Ты — мой сын. Куда бы ты ни ушёл — это твой дом. Всегда.

Он снял с шеи медальон. Деревянный. Простой. Вырезанный из тёмного дерева — спираль, обвитая колосьями. Символ Лиэнны. Старый — потемневший, отполированный прикосновениями.

— Его носил мой отец. И его отец. И его отец до него.

Он протянул медальон. Эран — взял. Деревянный кругляш — лёгкий, тёплый, живой.

Надел на шею. Медальон лёг на грудь — рядом с сердцем.

Эран обнял отца. Первый раз — по-настоящему. Не детское объятие — взрослое.

Крепкое. Короткое.

Тэрн — обнял в ответ. Одной рукой. Молча.

Отпустил.

Хэлла — ждала у ворот.

Маленькая, сухая, в тёмном плаще, с посохом, с которым не расставалась последний год — ноги болели, ходить трудно. Кошачьи глаза — жёлтые, яркие — смотрели на Эрана.

— Знала, — сказала она. — Не сразу. Но — знала. Мальчик, который научился читать за два месяца. Который задавал вопросы, на которые взрослые не знают ответов. Который смотрел на мир — как старик смотрит на детей. Я не знала, что ты такое. Но знала — кто-то ты.

Она достала из-за пазухи книгу. Маленькую. В потёртом переплёте. Книга молитв Лиэнне — та, что стояла на полке храма. Самая читаная, самая потрёпанная. С закладками из сухих трав.

— Я не знаю, какой ты маг, Эран. Но ты хороший мальчик. Пусть богиня хранит тебя.

Он взял книгу. Спрятал в мешок. Посмотрел на Хэллу — на маленькую, сухую, одинокую старушку, которая учила его читать и стала ему — кем? Бабушкой?

Другом? Первым человеком в этом мире, который дал ему знание?

— Спасибо, Хэлла. За всё.

Она хмыкнула. Поправила платок. Повернулась и пошла обратно — к храму, к своей каменной каморке, к своему одиночеству.

Не оглянулась.

Ворота. Открытые. Дорога — за ними. Белая от снега. Прямая. На юго-восток.

Эран — прошёл через ворота.

Остановился.

Обернулся. Один раз.

Дом. Крыльцо. Дым из трубы — серый, тёплый, живой. Мать — в дверях, прижавшая руку ко рту. Отец — рядом, положивший руку ей на плечо. Кайл — за ними. Альма с Линой — в окне.

Его семья. Его дом. Его жизнь — первые двенадцать лет.

Он запомнил. Каждую деталь. Каждый штрих. Каждое лицо. Запечатал — в памяти, в сердце, в том месте, где хранятся вещи, которые нельзя потерять.

Потом — отвернулся.

И пошёл.

Первый день — лес.

Тропа — узкая, заснеженная, еле видная. Она вела от Тальмы на юго-восток, петляя между холмами, ныряя в овраги, взбираясь на гребни. Деревья — голые, чёрные, стоящие как часовые. Снег — по колено. Тишина — оглушающая.

Эран шёл. Мешок — за плечами. Нож — на поясе. Кольцо — на пальце. Медальон — на груди.

Один.

Сенсорика — работала в фоновом режиме. Двести метров — безопасный радиус.

Ничего. Лес — пустой. Ни людей, ни крупных зверей. Только птицы — мелкие, невидимые — перепархивали между ветками.

Тепловой кокон — включён. Мороз — не проникал. Ноги — обуты, в этот раз; шерстяные носки и кожаные ботинки Кайла, которые тот молча поставил у двери утром.

Он шёл и думал.

«Двести километров. Неделя — если повезёт. Две — если нет. Дорога — опасна: беженцы, солдаты, мародёры, варвары. Но — зима. Зимой дороги пустеют. Люди — прячутся. Даже война — замедляется.»

К вечеру — вышел на тракт. Широкая дорога — утоптанная, с колеями от телег, с замёрзшими лужами. Пустая. Ни души.

Он свернул на восток.

Второй день. Беженцы.

Он увидел их утром — колонну людей, медленно ползущую по тракту. Десятка четыре — семьи, старики, дети. Телеги — три, нагруженные доверху. Осёл. Две козы на верёвках.

Эран — присоединился. Молча. Встал в конце колонны. Шёл рядом. Мальчик — один, с мешком. Никто не спрашивал — беженцы не спрашивали. У каждого — своя история. Своя потеря. Свой мёртвый дом за спиной.

Он помогал. Тихо. Незаметно. Как привык.

На первом привале — подошёл к бочке с водой, стоявшей на телеге. Коснулся — ладонью, мимоходом, как будто оперся. Эфир — мягкий поток — очистил воду.

Убрал грязь, бактерии, примеси. Чистая, свежая, как из горного ручья.

Женщина, черпавшая воду, — удивилась: «Какая вкусная. Где набрали?» Никто не знал. Списали на родник.

На втором привале — старик. Сидел у обочины, дышал тяжело, хрипло. Лицо — серое. Губы — синие. Сердце — Эран чувствовал сенсорикой — билось неровно, с перебоями. Плохо.

Он сел рядом. Положил руку старику на спину — как будто поддерживая.

Целительский поток — мягкий, точный. Не лечение — поддержка. Стимуляция сердечной мышцы. Улучшение кровотока. Тепло — в замерзающие конечности.

Старик — вздохнул. Глубоко. Цвет лица — вернулся. Дыхание — выровнялось.

— Спасибо, мальчик, — сказал он. — Подержал. Помогло.

Эран — кивнул. Встал. Пошёл дальше.

Никто — не заметил.

Третий день. Лира.

Она шла в конце колонны — как он. Одна — как он. Молчала — как он.

Девочка. Его возраста — может, чуть старше. Тринадцать? Худая — не крестьянская худоба, а голодная, болезненная. Тёмные волосы — коротко стриженные, неровно, как будто резали ножом в спешке. Лицо — острое, с тёмными глазами и сжатыми губами. Левое предплечье — перевязано грязной тряпкой. Под тряпкой — ожог. Свежий, бурый, болезненный. Эран видел — и чувствовал сенсорикой: воспаление, жар, боль.