Вторжение. Неизвестные страницы необъявленной войны
Шрифт:
Вообще, мы не делили раненых на своих и чужих, попадали к нам и афганцы. Особенно дети. И вот что любопытно. Кабульский госпиталь не раз подвергался обстрелам из пулеметов, минометов, реактивными снарядами. Однажды так жахнуло: треть модуля, где жил медперсонал, снесло, четырех медсестер тяжело ранило, стали они глубокими инвалидами. Фугасом повредило терапевтический корпус. Однако стоило нам начать лечить афганских детишек, как обстрелы тут же прекратились.
В мою бытность в госпитале подобрались люди что надо. Заканчивал хирург рабочий день и превращался в строителя. Брал выздоравливающих солдат, кто уже полностью оклемался и кому скоро выписываться, и шел строить новые помещения, модули. И никто не считал для себя это зазорным, никто не отказывался. Мы разобрали старые конюшни и за два месяца соорудили домики-модули для медсестер. Стали они жить не по восемь человек, как раньше, в два яруса, а по трое-четверо, в более или менее нормальных условиях, даже кухоньки появились.
Я вот думаю: что удалось медикам в Афганистане, а что нет? Удалось многое. Прежде всего, четко работала система вывоза раненых из районов боевых действий. Попавшие под обстрел в горах или в «зеленке», вывозились вертолетами сразу же в базовые госпитали, а не в медроты. В экстренных случаях оперировали и в полевых условиях, но именно в экстренных. Ведь афганская жара, пыль, антисанитария не больно-то способствовали развертыванию полевых госпиталей. Это не российские и белорусские леса… Если в годы Великой Отечественной хирургическая помощь раненым оказывалась через 12–18 часов, то в Афганистане — через 3–6 часов.
И в то же время не смогли мы четко организовать работу войскового звена. Что я имею в виду? Прибыл врач — и сразу же в полк, а следовало бы недельки две-три подержать его в Центральном госпитале, дать осмотреться, привыкнуть к обстановке, пусть бы и в хирургических операциях поучаствовал. А его сразу в пекло…
Сейчас много говорят об афганском синдроме. Он, безусловно, есть, избавление от него — огромная проблема для прошедших испытание Афганистаном. Наверное, синдромом следовало заняться еще во время войны. А в 40-й психиатров по пальцам можно было сосчитать: по одному в дивизиях и двое в Центральном госпитале. Хотя были попытки. Член Военного совета армии генерал-майор В. Г. Щербаков, выезжая в войска, всегда брал с собой главного психиатра 40-й армии Литвинцева.
Афганский синдром как массовое явление проявлялся не в военных условиях, а когда солдат или офицер возвращался домой. Но начинался он в рейдах, боевых операциях, в тяжелой афганской повседневности и был связан с физическим и психическим истощением.
…В горах, недалеко от Панджшера, на высоте трех с половиной километров, попал в окружение наш полк. Много раненых. В два часа ночи генерал Родионов поднял меня и дал приказ немедленно вылететь на место. Я собрал группу медиков, мы захватили с собой необходимые медицинские причиндалы и на личном самолете Родионова вылетели в означенное место. С нами оказалась медсестра, девушка лет девятнадцати, которая всего-то неделю назад прибыла в Кабул.
Вертолеты не могли пробиться в горы из-за низкой облачности. Только через десять часов после нашего прибытия «вертушки» с огромным риском доставили первых раненых. Мы принялись за них. К сожалению, вследствие большого переохлаждения пятеро ребят умерли. И вот все это увидела совсем зеленая девчонка, еще не адаптировавшаяся к обстановке. Увидела не лица — кровавое месиво, ампутированные конечности, вылезающие наружу кишки… И как следствие — шок, глубокий шок, от которого тяжело избавиться в условиях войны…
«Черные тюльпаны»
Была еще одна служба в 40-й армии, где могли работать только люди с нервами-канатами. Но и они порой не выдерживали.
Кто придумал это словосочетание — «черный тюльпан»? Теперь уже вряд ли можно установить. Прижилось, пошло гулять, леденя души отцов, матерей, жен, чьи близкие воевали в Афганистане.
«Черным тюльпаном» называли самолет, как правило, АН-12, доставлявший в Союз цинковые гробы с погибшими. Свозились они с четырех точек — Кабула, Кандагара, Кундуза и Шинданда. Требование Генштаба было жестким — хоронить погибших на Родине не позднее чем через семь дней после гибели. Но как вывезти трупы с места боев в нелетную погоду? Как опознать погибшего, если от него остались кровавые обрубки или клочья одежды? Как, как, как…
С самого начала в этом деле не было должной четкости. Может, потому, что не ожидали такого количества жертв? А может, потому, что учет, статистика, отчетность всегда у нас хромали, вызывали нарекания — и в мирные, и в военные дни… Но ведь «потолочные» сведения здесь не могли пройти — речь-то велась о живых, ставших мертвыми. Сия суровая материя требовала абсолютной достоверности и точности.
Еще в 1983 году начальник Генштаба Н. В. Огарков «потребовал навести строжайший порядок в учете личного состава и безвозвратных потерь». Основывался он на результатах проверки, осуществленной комиссией Генштаба.
«…Основные учетные документы ведутся крайне небрежно… Большинство донесений не отражают фактические потери за истекшие сутки, в них включаются безвозвратные потери, имевшие место 5 и более суток с момента гибели (смерти) военнослужащих. На 44 военнослужащих, погибших (умерших) еще в 1980–1982 гг., именные списки до сих пор не представлены. 70 % погибших (умерших) в 1983 году отправлены к месту захоронения из Ташкента в срок от 7 до 10 и более суток.
В результате длительных сроков отправки тел погибших (умерших) к местам захоронения, плохой обработки трупов (не производится бальзамирование и охлаждение) на всех гробах делается надпись «Вскрытию не подлежит», а смотровое окно закрашивается. Это приводит к тому, что родственники погибших (умерших) лишены возможности удостовериться в личности, подлежащей захоронению.
В оперативных сводках показывается только количество убитых и раненых при проведении засад, плановых и внеплановых операций. Военнослужащие, погибшие от ран, полученных в бою, в результате катастроф, неосторожного обращения с оружием и других несчастных случаев, в сводки не включаются.
Донесения о военнослужащих, пропавших без вести и самовольно оставивших часть, как правило, представляются с опозданием от 5 суток до одного года. Имеются случаи, когда о некоторых военнослужащих, самовольно оставивших часть, докладывают как о без вести пропавших…»
Многое ли изменилось за последующие после проверки шесть лет? Трудно сказать. Конечно, документы стали оформляться строже, четче. Ввели должность фотографа, он делал снимки солдат и офицеров, окончивших свой путь в Афганистане. Снимки шли в архив и давались сопровождающим, летевшим вместе с гробом в Союз. А вот смотровое окно вообще ликвидировали. Близкие окончательно лишились возможности взглянуть в лицо сына, брата, мужа.
…Гробы доставлялись из Ташкента, где над их изготовлением трудилась целая мастерская. Пайку производили на месте, силами спецподразделений, куда входило от 8 до 12 солдат. Брали туда по желанию, в основном тех, кто мыслил поступать в медицинские вузы, и кого не отпугивали морги. Некоторые не выдерживали, просились обратно в части, некоторые начинали сходить с ума, и их немедленно заменяли.
Тяжело приходилось и сопровождающим, обязанным уложиться в десятидневный срок. Многажды оставались они в райцентрах один на один с тяжеленным гробом и кое-как на перекладных, по непролазной грязи или сквозь снежные заносы, добирались до глухих деревенек.
Сколько же душевных сил надо иметь, чтобы добровольно стать «гонцом горя», смотреть в глаза матери, вышептывающей: «За что?..» Впрочем, находились и «энтузиасты», с охотой бравшиеся за сопровождение печального груза. Их тоже можно было понять: десять суток в Союзе, среди мирных людей, не представляющих, что где-то идет настоящая кровопролитная война, выглядели подарком судьбы.
«Куда же мы без вас, девчонки?»
Из письма Нелли Цветковой, направленного Э. В. Анисимовой — одной из организаторов 1-го Всесоюзного слета медиков-«афганцев»:
«…Из Афгана я выходила 17 мая 1988 года с нашим Джелалабадским гарнизоном. Работала в медроте анестезисткой. Попросили быть и старшей сестрой. Веселенькая работа, как говорят, не для слабонервных. А представляете, до меня в этой должности работали Валя Кульбида — 3 года, Верочка Краснова — 2 года, Лена из Молдавии — 2 года. Героические девчонки!