Чтение онлайн

А ведь гибли. Как Наташа Калинина из Клина, попавшая под обстрел. Как другая медсестра, скончавшаяся от тифа в Шиндандском госпитале.

Лариса Кондратенкова:Я была в реанимационном отделении санитаркой. Один солдат лежит с гепатитом, другой — с тифом, двое раненых. Такое вот соседство. И это уже 1983 год. Только на следующий год открыли свою реанимацию в инфекционных модулях. Чтобы меньше контактов было между здоровыми и больными людьми. И несмотря на это, все делалось чисто. Как правило, осложнения после операций были крайне редкими.

Алла Шашко:Восемьдесят третий год шел. Стали к нам менингитные больные поступать. Страшно смотреть на них было. Один парень укусил лаборантку, делавшую ему укол.

В ушах стоит рассказ менингитного солдата, как он пришел к санинструктору и пожаловался на дикую головную боль — это один из признаков менингита. А тот ему: «Не шлангуй» (не симулируй, значит). Солдат, сходя с ума от боли, заперся в одном из помещений, его достали, выломав дверь, но так и не поверили, что он тяжело болен.

Мы все без исключения переболели, кто чем. Сестер не хватало, вылезали из-под капельниц, делали больным процедуры и снова ложились под капельницы. Причем никакой реабилитации не проходили.

Любовь Сандукова:В феврале 1980-го приехали ь Афганистан первые медики из Союза. Из Киева, Ленинграда, Куйбышева. Вот кому досталось! Питание жуткое, первую зиму провели в палатках. Но сколько же ребят обязаны им жизнями…

В конце апреля восемьдесят первого я перелетела границу ДРА. На аэродроме в Кабуле никто не встречал. Дали бортовую открытую машину и повезли. Неподалеку от штаба 40-й армии увидела я палаточный городок. Это и была гарнизонная поликлиника, где я начала работать главной медсестрой.

Через несколько месяцев переехали мы в модуль. Общежитие, коридор метров сто, комнаты, жили в них медики, повара, продавцы, официантки. И все же лучше, нежели в палатках.

Нина Борисова:Я как раз из тех, из первых. Кто мало или ничего не знал о происходящем в Афганистане. Я, например, всерьез думала, брать ли с собой модные выходные платья и шляпку. Зато иллюзий и патриотизма было хоть отбавляй.

Билеты до Ташкента добывали сами. В гостиницу не смогли устроиться — мест не было. Как узнавали в городе, что мы летим в ДРА, за голову хватались. Они-то уже представляли, что это такое.

Я по специальности фельдшер-лаборант. А стала старшей сестрой в медпункте Кабульского аэродрома. Условия жизни? О них можно много рассказывать. Жили в землянках. Чем глубже зароемся, тем лучше. А сверху ставили палатки. Металлические кровати. Зимой бывало до минус тридцати, тут никакая печка не помогала — зуб на зуб не попадал.

Приехали мы кто в чем. Пообвыкли, осмотрелись и поняли — нужно экипироваться сообразно местным условиям. Одевались на барахолке. Брали форменное утильсырье. Афганцам оно бесплатно доставалось в виде помощи из развитых стран. А нам они одежду продавали.

Постоянно слышу: вы там деньгу зашибали. Чушь это. Получали мы 230 чеков в месяц. Из этих денег многое вынуждены были докупать: фрукты, зелень, соки — у нас ведь ничего не было. В среднем чеков 70 оставалось. У кого и больше — кто экономил на всем.

Лариса Кондратенкова:Без лука, чеснока, другой зелени в Афганистане круто приходилось. В тушенке да каше перловой, ее «дробь шесть» называли, витаминов сами понимаете… Авитаминоз у всех наблюдался. У меня десны кровоточили, как-то с хлебом два зуба проглотила.

Что можно к этому добавить? Нечего добавить. Остается лишь низко поклониться тем, кто выдержал все это и остался человеком, сострадающим и исцеляющим.

В Афганистане крали все, что только можно было украсть. Крали, продавали краденое местным жителям или выменивали у них на ходовой товар — джинсы, зонтики, бусы, часы, магнитофоны… И — наркотики.

В воровстве были замешаны в той или иной степени все воинские части, не только солдаты и прапорщики (те в особенности), но даже офицеры. Десантник, командир роты, говорил одному из нас, что из боевых рейдов и операций его ребята возвращались на боевых машинах, как правило, доверху груженных трофеями. «Что там было?» — «Обычно ковры, старинное оружие, дубленки, то есть все самое ценное». «Трофеями» он называл то, что удавалось под шумок грабануть в дуканах или в домах афганцев. «Ну, а кому же все это предназначалось?» — наивно поинтересовался один из нас. «Начальству — кому же еще. Мы отдавали трофеи в полк, оттуда товары шли в дивизию и выше, до самой Москвы».

Увидев на лице журналиста недоверие и возмущение, десантник начал неуклюже оправдываться: «В первые месяцы войны все так делали. Попробовали бы мы поступить иначе…»

Но это происходило и дальше, а не только в первые месяцы. Происходило все девять лет. Подобно внезапной эпидемии, воровство поразило 40-ю армию и мучило ее вплоть до вывода из Афганистана последних колонн.

Д. Гай:Я прилетел в Джелалабад ночью. Летел с приключениями. Спираль за спиралью, ввинчиваясь в темное небо над аэродромом, наш АН-12, набрав иаконец нужную высоту, чтобы стать неуязвимым для «Стингеров», вдруг пошел вниз и приземлился опять в Кабуле. Оказывается, кто-то кому-то вовремя не доложил, что в Джелалабад на вывод первой колонны советских войск летит группа журналистов, и самолет наш посадили.

Снова взлет, снова пристегивание парашютов, и через сорок минут под крылом долгожданный город. Под нами шел бой. САБы вырывали у темноты куски пространства, то там, то сям видны были сполохи, следы трассирующих пуль… Нас наскоро запихнули в автобус и немедля отправили в расположение части. Завтра, то есть уже сегодня, на рассвете, мы должны сесть на броню БТРов и вместе с первой колонной мотострелков пройти 150 километров до Кабула. Наступило 13 мая 1988 года, дата начала вывода советских войск из Афганистана.

Нас разместили в офицерском модуле. В десятиметровой комнате я оказался один — вторая кровать пустовала. Работал кондиционер, было градусов восемнадцать, желанная прохлада подействовала, как наркоз, и донельзя усталый, вымотанный, я мигом заснул, вжав воспаленное лицо в холодящую подушку.

Сколько времени прошло, не знаю, но я вдруг явственно услышал сдавленный голос, почти шепот, отчетливо произносивший знакомые матерные слова. «Наверное, «духи», — спросонья безучастно подумал я, не в силах разомкнуть веки, — но почему они ругаются по-русски?» Голос стих. Приснилось, произнес я про себя, и продолжал спать. Но с каждой минутой дышать становилось труднее. Лоб начал покрываться испариной.