Чтение онлайн

Раздосадованный корреспондент менее всего был склонен винить цензора — он лишь слепо выполнял установку «сверху». А кто их, эти установки, спускал подчиненным? Одним из таких начальников был в ту пору маршал С. Ф. Ахромеев.

К нему и обратился журналист с просьбой восстановить вычеркнутые места. И получил отказ — категоричный по форме, исключавший продолжение разговора. Дескать, нам в Генштабе виднее, что и как писать об афганской войне. Так в усеченном виде и был опубликован рассказ о медсестрах, неизвестно кого и где спасающих.

Однако и такой он вызвал резонанс.

Из письма Елены Мальцевой:

«Я, Мальцева Лена, студентка 2-го курса Таганрогского пединститута. Мне 19 лет. Учусь без троек, член комитета комсомола факультетов. В вуз поступила по мечте. Поэтому ни о чем не жалею. По-моему, я нашла свое место в жизни. И в этом очень счастлива. Но…

Началось все еще с 9-го класса. Мы участвовали в районной военно-спортивной игре «Орленок». Это была весна, май. От нашей школы поехали 7 мальчиков и 4 девочки — «медсестры». Игра проходила в лесу, в военном лагере. Все было очень серьезно и очень здорово. И вот в этот день в нас что-то открылось, взорвалось. В июне наши мальчики должны ехать в военный лагерь на две недели — готовиться к предстоящей службе в армии. Тогда мы, девчонки, впервые в жизни позавидовали мальчишкам. Хотелось (и как же нам хотелось!), чтобы вдруг пришел в наш класс военрук и сказал, что вместе с мальчишками в лагерь должны поехать еще и девочки как медсестры. Хотелось испытать себя, закалить. И, кроме того, мы все время ощущали в себе потребность готовить себя к защите Родины (извините за громкие слова, иначе выразиться не могу) и защищать ее.

Потом я поступила в институт. Мечтала о парашютной секции, но снова ничего не вышло. Мы учились во вторую смену, а в это время как раз и работают парашютные секции. Снова неудача. Казалось бы, в двух шагах от тебя твоя мечта, так близко. А ты не можешь к ней подойти…

6 февраля этого года в «Комсомольской правде» появилась статья «Наши с тобой ровесники». В ней рассказывалось о двух девушках-медсестрах, которые попросились в Афганистан. И о других таких же девчонках, принявших на себя тяготы той жизни. Что я почувствовала, когда прочла? Это вряд ли смогу описать. Во-первых, радость. Значит, и нам туда можно! Нам, девчонкам! Во-вторых, тревогу и решимость. Почему они там, а я здесь? Я понимаю, там очень тяжело. И всякое может случиться. И все-таки тоже очень хочу быть сестрой в Афганистане. Ведь мы в этом году сдаем госэкзамены по медицине и сразу же получаем дипломы медсестер запаса. Проходили практику в больницах города.

Почему я рвусь уехать сейчас? Может, глупо это прозвучит, но просто боюсь не успеть. Ведь именно сейчас там трудно, там идет необъявленная война.

И еще. Я буду учить детей, воспитывать их. Но, честно сказать, я к этому еще не готова. Учить, воспитывать можно, когда есть какой-то жизненный опыт, жизненная закалка. Сейчас у меня этого нет. В характере много шелухи. Преодолеть все это поможет жизнь, ее испытания. После Афганистана я больше смогу дать детям. Так что здесь, по-моему, прямая связь.

А главная причина — там трудно, и я хочу быть там. Неужели мои руки не нужны? (Снова громкие слова, но разве скажешь иначе?) Я хочу помочь народу этой страны, нашим людям советским, которые там сейчас. Очень хочу!

Все решив, я записалась на прием к военкому. Военком улыбался. Сказал, что не видит никакой необходимости, не окончив институт, ехать туда. Он подумал: я прошусь в Афганистан из-за того, что у меня какие-то неприятности в институте. Потом решил, что все дело в романтике. И уже серьезно сказал, что медом там не кормят. Но я ведь понимаю! Понимаю это! И не за романтикой гонюсь. А он ответил, что дело даже не в этом. Что нужен трехлетний стаж работы медсестрой и партийно-производственная характеристика. Нет у меня стажа, нет трудовой книжки.

Вышла из военкомата, в душе пусто, больно. Ведь у меня все это серьезно. Очень. Не от жира, как иногда говорят.

Я дошла до того, что Афганистан мне снится ночами. Об этой стране слушаю и читаю все. Каждый день ищу Афганистан в газетах. Что там, как…

Прошу вас, помогите мне, пожалуйста, разрешить этот вопрос».

«Комсомолка» опубликовала тогда это письмо Лены из Таганрога. И пошли отклики. Перечитываем их сейчас, в наше изъеденное скепсисом и неверием время, и странное, двойственное чувство овладевает нами. Нельзя не принять, не оценить искренний порыв вчерашних школьников, одобряющих стремление Лены попасть туда, где тяжело. И одновременно становится горько: милые вы наши, дорогие девчонки и мальчишки, а что вы знали о той войне, почему и зачем она началась, кому от нее польза? Что знало тогда о войне все наше общество? Знай вы пусть даже не всю правду, хоть часть ее, стали бы обивать пороги военкоматов, проситься в Афганистан? Думаем, все равно стали, и не с целью проверить себя, а чтобы помочь нашим ребятам, ввергнутым в кровавую бойню по прихоти политиков с заскорузлым мышлением.

Из ответов Елене Мальцевой:

«Здравствуй Лена!

Прочитав твое письмо, опубликованное в «Комсомолке», я решил тебе все-таки написать. Почему? Потому, что я прохожу здесь в Афганистане срочную службу. Служу здесь второй год.

Во-первых, ты права: здесь идет война, но не такая, какую ты себе представляешь. Во-вторых, если ты и желаешь ехать сюда, то тебе нужно поступить не в пединститут, а в мединститут и после его окончания ехать сюда. Здесь бы для тебя была большая практика и польза была бы огромной.

Хочу ответить еще на один твой вопрос. Ты боишься не успеть, боишься, что здесь все кончится, я имею в виду эту войну. Ну и что, пускай кончается. Мы, солдаты, были бы только рады этому.

Но я тебя могу заверить: хоть она и кончится, руки врача здесь всегда будут нужны. А взгляды на жизнь после Афганистана, конечно, изменятся, на все окружающее тебя ты будешь смотреть иными глазами. Я так думаю. Глушенко Геннадий».

Так столкнулись в восемьдесят третьем два эти письма — девчонки, открывающей для себя жизнь, и парня, уже изведавшего, почем фунт лиха.

Что же отложилось в памяти медичек, крещенных Афганом?

Элеонора Анисимова:Я работала в поликлинике «Интуриста». В начале 1980-го лечился у меня один молодой афганец. Я его спрашиваю: «Вы, наверное, скоро домой вернетесь?» А он отвечает: «Нет, не вернусь. Вы разве не знаете — у нас идет война». А я и вправду ничего тогда толком не знала, что там и как.

Уехала туда в 1984-м. Честно сказать, хотела спасти сына, который, будучи призванным в армию, мог оказаться на войне. А так я его как бы прикрывала. И еще одна причина имелась. Был у меня близкий человек. Не могла решить, связывать ли с ним свою жизнь. Потому и уехала, чтобы проверить себя, свои чувства. Скажете, слишком жестокая проверка? Может быть, не спорю. Но так уж я устроена. Он, помню, привез две путевки в дом отдыха, а я ему объявила: уезжаю в Афганистан. С ним плохо стало.

Переписывались все время, что я пробыла там, на войне. А вернулась — и все, как обрезало. Все стало раздражать в нем, особенно холеные руки. Я видела кровь, страдания, и от этого уже никуда не уйти. В мирную жизнь вписывалась с огромным трудом. Со многими друзьями порвала отношения, изменив свой взгляд на них. Всех и все мерила Афганистаном. Наверное, так нельзя, но ничего не могла с собой поделать…

Наш госпиталь в Шинданде был рассчитан на 350 коек, а принимали по 1200–1300 человек. Одну из комнат переделали в реабилитационное отделение для ребят, перенесших инфекционные заболевания. Гвозди, обои, многое другое доставала сама, как говорится, на личном обаянии. Солдат из этого отделения обычно брали в помощь по хозяйству: дрова наколоть, белье постирать… Я их жалела, на работу не брала. Разве в таких условиях должны были они долечиваться?

Звали меня в госпитале «бабулей». Сестры начинали стонать: «Кондиционеров нет», «кровати в два яруса», «по двадцать человек в комнате». А я им: «Вот я — бабуля, а не жалуюсь»… Так и пошло — «бабуля». А мне всего-то сорок два.

Переболела в Шинданде тифом. Антисанитария была ужасающая. В супе, в каше — мухи. Поначалу мы просили заменить еду, потом привыкли… Начмед госпиталя однажды насмешил: «Нам нужно сделать мухонепроницаемый туалет». Да как его сделать-то, мухонепроницаемый? Начмед всерьез, а нам смешно.