Чтение онлайн

Естественно, что без значительного усиления численности войск говорить о каком-либо противодействии неприятелю не имело смысла. Время шло, эскалация военных действий на юге продолжалась, но до весны никто из военного руководства не мог толком понять, что готовят союзники и нужно ли вообще держать в Крыму войска. А если и нужно, то сколько и где. Все понимали, что имевшихся в распоряжении Меншикова до конца весны — начала лета 1854 г. сил было недостаточно. Правда, князь «…далеко не оставался бездеятельным в Севастополе и сделал все, что было в его силах».{701} Прежде всего в части усиления военной группировки. Первое, что предпринял главнокомандующий, предчувствуя судьбу Крыма и Севастополя — стал взывать о присылке подкреплений.{702}

К началу активных военных действий сухопутные силы в Крыму состояли из местных [164] и действующих войск. К местным войскам относились Балаклавский греческий батальон, Таврический полубатальон внутренней стражи, Кинбурнский и Севастопольский артиллерийские гарнизоны, военно-рабочие роты №№ 14 и 15 и др. Осенью 1853 г. из числа действующих войск убыла на Кавказ бригада 13-й пехотной дивизии. Ее место заняла резервная бригада 13-й пехотной дивизии под командованием генерал-майора Аслановича (7 000 чел.). {703}

Этих откровенно второсортных воинских подразделений, сформированных из бессрочно-отпускных солдат [165] , было совершенно недостаточно. Для усиления действующих войск в Крым вошла 1-я бригада 14-й пехотной дивизии (Волынский и Минский пехотные полки). {704} Это соединение не планировалось как постоянный гарнизон Крыма. Дело в том, что полки 13-й пехотной дивизии несли на себе всю гарнизонную службу и все надеялись, что их экспедиция в Закавказье не продлится более 4-х месяцев. 14-я дивизия должна была приступить к тем обязанностям, которые до того выполняли солдаты и офицеры 13-й дивизии. {705}

Волынский пехотный полк бригады в октябре 1853 г. был перевезен кораблями Черноморского флота в Севастополь. С апреля по сентябрь волынцы с двумя артиллерийскими батареями занимали бухты Южной стороны (Камышовую, Стрелецкую и Казачью) с целью обороны побережья от возможной высадки неприятельского десанта. Там они находились до 3 сентября 1854 г., когда присоединились к войскам на Альминской позиции.{706}

Понимая, что оказался в той местности, где в ближайшем будущем придется вести боевые действия, командир полка полковник Хрущёв, по мнению главнокомандующего «лучший генерал из тех, каких я только знал при обороне Севастополя», принялся за изучение окрестностей. «На днях я сделал довольно большую прогулку верхом по всем окрестностям Севастополя, чтобы знать местность для движения с войском, и мне пришлось ездить по чрезвычайно крутым горам».{707}

Минский полк один батальон (4-й) выделил для прикрытия Феодосии, три других батальона были задействованы в охране побережья.

Весной 1854 г. Николай I потребовал произвести усиление обороны восточного Крыма. К этому подталкивала возросшая активность союзников в прибрежных районах Кавказа, в том числе атаки на прибрежные пункты. Во исполнение приказа самодержца с наступлением весны 1854 г. группировка русских войск в Крыму усилиями князя Меншикова начала последовательно увеличиваться.

Уже в марте 1854 г. командир Волынского пехотного полка Александр Петрович Хрущёв упоминает о прибытии в Крым новых воинских частей. 30 марта он пишет родным: «Войска, предназначенные для обороны Крыма, начинают приходить; вчера явились в Севастополь гусары — и весь город выбежал смотреть на них, потому что здесь кавалерии никогда не было. Около половины апреля ожидают пехотную бригаду и тогда, вероятно, мы станем лагерем».{708}

Но эта значительная сила не находилась в одном месте, а распределялась между тремя, предполагаемо наиболее уязвимыми пунктами Крымского полуострова: Севастополем, Феодосией и Керчью.

Постепенно прибыли значительные силы кавалерии, находившиеся до того в восточной и центральной частях полуострова.

«С весною усилилось прибытие войск в Севастополь. Когда гусарский полк герцога Лейхтенбергского вступал в город, светлейший выехал к нему навстречу. Командир полка Халецкий, увидев князя издалека, молодецки подобрав лошадь, лихо подскакал к князю. Он произвел на светлейшего приятное впечатление, и князь громко поздоровался с полком. Гусары грянули дружно, и с того времени он полюбил этот полк, хотя и неопытный, еще незакаленный, но хороший, полный рвения и готовности. В день встречи лейхтенбергцев князь ехал рядом с полком; Халецкий, рисуясь на борзом коне, представлял его светлости эскадронных командиров по одиночке. Светлейший был, видимо, доволен. После холодности моряков ему особенно отрадно было видеть сочувствие к себе этих войск».{709}

Меншиков и Панаев не понимали, что за холодностью моряков скрывалась их решительность и повседневная готовность к смерти, лучшим способом доказанная через месяцы в Севастополе. Кавалерия во время всей кампании как минимум не покрыла себя и свои штандарты славой. Сам Иван Альбертович Халецкий, «…магометанин из польских татар, лихой эскадронный командир, впоследствии командир Киевского гусарского полка, раненный в Крымскую кампанию под Инкерманом при отражении знаменитой атаки Кардигана после восстания Польши в 1863 году, будучи генерал-майором в отставке, бежал за границу и поступил на иждивение «жонда» [166] , то есть, по сути, если называть вещи своими именами, кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст. (1849 г.) стал изменником {710} . [167]

В апреле к полуострову подтянулись тарутинские и бородинские егеря:

«В воскресенье пришел первый эшелон егерской бригады 17-й дивизии и на днях придет вся бригада. После стоянки в Москве и русских губерниях им не нравится жизнь в Севастополе, где надобно платить 11/2 руб. сер. за пуд сена».{711} Кстати, что касается экономики, то присутствие невиданного ранее и постоянно увеличивающегося числа войск привело к резкому росту цен.

«Здесь и прежде все было дорого, а теперь цена еще более повысилась, особенно на фураж и говядину. Вчера гусары покупали сено по рублю серебром за пуд; овес продают дороже пяти рублей четверть. Я посылаю за сеном за 50 верст; скоро нигде не будет сена. В прежние годы здесь в половине апреля косили траву, теперь же и признаков нет».{712}

22 апреля 1854 г. в Симферополь вошли 1-й и 2-й батальоны Тарутинского егерского полка, с воодушевлением встреченные горожанами. На пасху прошел полковой молебен у памятника Долгорукову-Крымскому перед собором. Все солдаты получили от городских властей и обывателей дополнительный хлеб, порцию говядины и вино, чему были несказанно рады.{713} 25 числа роты тарутинцев вошли в Бахчисарай, а на следующий день егерская бригада 17-й пехотной дивизии (Тарутинский и Бородинский егерские полки) вошли в Севастополь. Капитан Р.Ходасевич называет цифру чинов бригады, находившихся в строю в этот день, 5 500 чел.{714}

Бригаду встречала толпа обывателей. Восхищаться было кем — внешне егеря были лучшими в русской армии, собравшейся в Крыму.

«Действительно, в строю было чем полюбоваться: егеря, подобранные «на чистоту», могли быть украшением гвардейских полков».{715}

Прибывшие войска постепенно включались в работу. Минский пехотный полк продолжал обеспечение охраны побережья. Кроме этого, минчанам пришлось выполнять совсем неожиданную задачу. Его задействовали в мероприятиях по дезинформированию неприятельских шпионов: «Для наблюдения за татарским населением и для убеждения его в многочисленности войск были составлены две подвижные колонны, каждая из двух рот Минского пехотного полка, которые и посылались из Севастополя на военную прогулку. Одна колонна шла по южному берегу и обратно через горную часть Крыма, а другая навстречу первой, через горную часть и обратно южным берегом».{716}