Чтение онлайн

Бергсон считает, что в глубине жизни существует «усилие», направленное на то, чтобы «прививать к необходимости физических сил возможно большую сумму неопределенности». При этом «все происходит так, как будто бы усилие имело своей целью лишь наилучшее использование предсуществовавшей энергии, которую оно находит в своем распоряжении» (с. 154). Остановимся на этом моменте в рассуждениях французского философа. Он вносит некую двусмысленность в определение изначального жизненного порыва. Оказывается, что есть «предсуществовавшая энергия», физические силы, которыми распоряжается «порыв» или «усилие». Если в «исходной точке» существовала полная гармония, тогда что же заставило «порыв» раздваиваться на линию «накопления энергии» (растения) и линию «растраты энергии» (животные)? Почему «растительное оцепенение», «инстинкт» и «интеллект», которые в изначальном жизненном импульсе совпадали, по мере своего роста разделились, представляя теперь собой не три последовательные ступени развития одной и той же тенденции, отличающиеся между собой в интенсивности или степени, но три отличные по своей природе расходящиеся направления одной деятельности? По-видимому, ответ следует искать в производимом французским философом противопоставлении «жизни в целом», которая является подвижностью и непрерывным творчеством, – ее «частным проявлениям», которые приобретают подвижность «лишь поневоле и постоянно отстают от нее». Предлагается образ эволюционного развития жизни: «Эволюция в целом совершается, насколько это возможно, по прямой линии, каждая частная эволюция – процесс круговой. Как облака пыли, поднятые струею ветра, живые существа вращаются вокруг себя, увлекаемые великим дуновением жизни» (с. 157). Таким образом, Бергсон различает акт, путем которого жизнь идет к созданию новой формы, и акт, в котором эта форма обрисовывается. Перед нами различные и часто противодействующие движения внутри одного процесса. И хотя речь у Бергсона идет о распадении единого порыва на «линию» растений, «линию» животных и «линию» человека, очень важным представляется то, что порыв вообще, творческий акт как таковой представлен как конфликт или даже противоречие.

Действительно, каждому человеку знакома ситуация, когда общее желание блага противоречит какому-то конкретному «здесь и теперь» желанию блага. Общее желание человека (желание в широком смысле, желание как качество личности и один из главнейших признаков целостности человека) всегда направлено на благо. Но ведь и всякое конкретное желание нацеливает человека на благо. В философии обычно противоречивость и нелогичность желаний принимают как не требующий объяснения факт. Так, современный американский философ Джон Сёрл считает, что именно это и отличает желание от намерения: человек может испытывать одновременно несколько несопоставимых желаний, и это не основание считать его нерациональным агентом, но невозможно иметь два или более противоречащих друг другу намерения. Нельзя одновременно намереваться х и намереваться не-х, но можно одновременно желать, чтобы х и желать, чтобы не-х. Дело, по-видимому, в том, что наличие одновременных «желания, чтобы х» и «желания, чтобы не-х» – признак неразвитости способности желать или признак отсутствия полноценного желания. Существует определенная зависимость между неполнотой желания и незрелостью личности.

Функцией жизни является «внедрение в материю неопределенности». Эволюция жизни ведет ко все большему накоплению неопределенности, которая понимается Бергсоном не как хаотичность и неорганизованность, но как отсутствие данного заранее плана, что создает свободу выбора и подлинного творчества.

В организме жизнь проявляется как определенное усилие, нацеленное на то, чтобы добиться чего-то от неорганизованной материи, при этом инстинкт и интеллект, эти две «формы психической деятельности» представляют собой два различных «метода действия на инертную материю» (с. 167–175). По сравнению с инстинктом интеллект, по мысли Бергсона, – орудие несовершенное, его можно получить лишь «ценой усилия». Им почти всегда трудно пользоваться. Но, «созданное из неорганизованной материи, это орудие может принимать любую форму, служить для какого угодно употребления, выводить живое существо из всякого вновь возникающего затруднения и увеличивать безгранично его возможности. Уступая природному орудию при удовлетворении непосредственных потребностей, оно имеет перед ним тем больше преимуществ, чем менее насущна потребность. В особенности же оно влияет на природу создавшего его существа, ибо, призывая его к выполнению новой функции, оно дарует ему, так сказать, более богатую организацию, будучи искусственным органом, продолжающим естественный организм. Для каждой удовлетворяемой им потребности оно создает новую потребность, и, таким образом, не «замыкая», в отличие от инстинкта, круг действия, в котором животное должно двигаться автоматически, оно открывает этой деятельности безграничное поле, толкая ее все дальше и дальше и делая ее все более и более свободной» (с. 213–214) (подчеркнуто мною – А.М.). Интересно, что работа интеллекта заключается в создании новых потребностей. Судя по тому, что вновь созданные потребности четко отделяются от «непосредственных» и «данных природой» потребностей, можно сказать, что здесь речь идет все же о желаниях. Не различение желаний и потребностей мешает Бергсону провести четкую грань между инстинктом и интеллектом.

Но к какому «способу психической деятельности» (как называет интеллект и инстинкт Бергсон) может быть отнесено желание? По всей видимости, желание занимает «срединное» положение между интеллектом и инстинктом. Если воспользоваться тем, как Бергсон различает инстинкт и интеллект, то можно сказать, что желание роднит с интеллектом то, что, благодаря и тому, и другому, человек обретает возможность бесконечного творчества и свободы. Интеллекту никогда не обеспечен непосредственный успех, его работа, в отличие от инстинкта, создает ситуации риска. То же самое можно сказать и о желании. Если интеллект направлен скорее к сознанию, а инстинкт – к бессознательному, то желание и сознательно (у него есть своя логика), и бессознательно (нельзя приказать желанию или заставить себя желать). В двойственности природы желания – его ценность как хранителя единства и целостности человека. Бергсон везде на протяжении своей работы говорит о необходимости возвращения человеку утраченной целостности, поэтому призыв философа доверять интуиции и гармонизировать интеллект инстинктом может быть прочитан, как призыв доверять желанию и развивать способность желать.

Инстинкт есть «врожденное знание вещи», интеллект – «способность фабриковать неорганизованные, то есть искусственные орудия». Двойственное по природе желание всегда знает «за нас» и «лучше нас», что составляет наше счастье и благо, но оно при этом способно творить новые миры. И все же желание ближе по смыслу к интеллекту: «С того дня, как интеллект, размышляя о своих действиях, начинает рассматривать себя как созидателя идей, как способность получать представление в целом, нет больше предмета, идею которого он не хотел бы иметь, пусть даже этот предмет и не связан непосредственно с практическим действием. Вот почему мы говорили, что существуют вещи, которые только интеллект может искать. В самом деле, лишь он один заинтересован в теории. И его теория желала бы охватить не только неорганизованную материю, с которой он естественным образом связан, но также жизнь и мышление» (с. 239). «Размышляющий интеллект – это такой, который, помимо практически полезного усилия, имеет еще излишек силы для иных затрат» (с. 231). Здесь Бергсон обнаруживает проблему. «Есть вещи, – говорит он, – которые способен искать только интеллект, но сам он никогда их не найдет. Их мог бы найти только инстинкт, но он никогда не будет их искать» (с. 224). На протяжении всей работы Бергсон стремится обосновать этот вывод. Речь идет о радикальной несовместимости интеллекта с инстинктом и о невозможности для первого вобрать в себя второй.

В главе «О значении жизни» Бергсон говорит о необходимости сопровождения науки философией, чтобы «научная истина дополнялась познанием другого рода, которое можно назвать метафизическим» (с. 231). Что же это за «метафизическое познание»? Это познание, которое одновременно и наиболее отделено от внешнего и наименее проникнуто интеллектуальностью. Бергсон предлагает «поискать в глубине самих себя такой пункт, где мы более всего чувствуем, что находимся внутри нашей собственной жизни». «Резким усилием личности» (личности!) мы погрузимся тогда в чистую длительность. Но что будет двигать нас в этой чистой длительности? Воля? А может быть желание? Приводимый далее отрывок дает нам все основания узнать в «корабле», «плывущем» по «морю длительности» именно желание – «острие, прокалывающее будущее»: «Чем больше мы осознаем наше движение вперед в чистой длительности, тем больше чувствуем взаимопроникновение различных частей нашего существа («материальной» и «интеллектуальной») и сосредоточение всей нашей личности в одной точке, или, вернее, на одном острие, которое вдвигается в будущее, беспрерывно его разрезая. В этом и состоит свободная жизнь и свободное действие» (с. 238). В «точке» желания материальное и интеллектуальное взаимопроникают. Наше предположение становится еще более основательным после того, как мы узнаем о том, что «физическое – это просто перевернутое психическое», что, в свою очередь, объясняет, почему дух «так свободно чувствует себя и так естественно вращается в пространстве» (с. 239–241).

Бергсон устанавливает факт существования особого отношения между «протяжением» (extension) и «напряжением» (distension). Порядок, по Бергсону, – определенное согласие между субъектом и объектом, или «дух, находящий себя в вещах». Дух может развиваться в двух противоположных направлениях. Когда он следует своему «естественному направлению» – тогда это будет развитие «в форме напряжения», непрерывного творчества, свободной деятельности. Когда дух «поворачивает назад», перед нами развитие «в форме протяжения», развитие по типу «геометрического механизма». Но и первый, и второй путь – пути порядка. «Первый род порядка есть порядок жизненный или исходящий от воли, в противоположность второму порядку инерции и автоматизма» (с. 250–258). Если желание – творчество, тогда его следует отнести к порядку в форме напряжения. Желание – не хаос, но порядок. Бергсон говорит о том, что истоки или «резервуары» энергии следует искать не в пространстве, как делает физик, а в психическом, так как всякое протяжение – «перерыв в напряжении» (с. 264). Бергсон заходит так далеко, что говорит: «Не существует вещей; есть только действия» (с. 276).

Бог поэтому – «беспрерывное выбрасыванье струй», он «не имеет ничего законченного; он есть непрекращающаяся жизнь, действие, свобода» (с. 280). Поэтому всякое свободное действие будет творчеством. Более того, «жизненный порыв состоит по существу в потребности творчества. Он не может творить без ограничения, потому что он сталкивается с материей, то есть с движением, обратным его собственному. Но он завладевает этой материей, которая есть сама необходимость, и стремится ввести в нее возможно большую сумму неопределенности и свободы» (с. 294). Вот еще одно важное определение воли: «Воля в одних случаях используется для того, чтобы формировать сам механизм, в других чтобы выбирать механизмы, пускающие его в ход, способ их взаимного согласования, момент самого запуска» (с. 301). Здесь прямо жизненный порыв назван волей, осуществляющей различные функции. Воля (или «жизненный порыв») отвечает и за постепенное накопление энергии, и за «отведение ее по гибким каналам в разнообразных и не поддающихся определению направлениях, ведущих к свободным актам» (с. 304–306).

В самом порыве Бергсон видит всегда действующее противоречие: «Повсюду тенденция к индивидуализации встречает противодействие со стороны противоположной и дополнительной тенденции к ассоциации, а в то же время ею и довершается, как будто множественное единство жизни, увлекаемое в направлении множественности, делает тем большее усилие, чтобы сжаться в самом себе». «Жизненный порыв не является ни чистым единством, ни чистой множественностью; и если материя, с которой он сообщается, вынуждает его выбирать одно из двух, этот выбор никогда не будет окончательным: он будет бесконечно перескакивать с одного на другое» (с. 310, с. 312).

Бергсон полагает, что в истоках жизни лежит некое «сверхсознание», представляющее собой потребность творчества, которая «проявляется только там, где творчество возможно», которая «засыпает, если жизнь осуждена на автоматизм» и «пробуждается, как только вновь возникает возможность выбора» (с. 315). Такое определение «жизненного порыва» дает нам еще одно основание увидеть в нем желание, которое «просыпается» при встрече с объектом (возможность выбора) и «убывает» при несовпадении его «объекта» и «предмета», при подмене удовлетворения, которое может быть достигнуто на пути самосовершенствования и творчества, – поиском удовольствия как «механического» воспроизведения одного и того же алгоритма восприятия.

Перед нами уже целая серия значений жизненного порыва: воля, интуиция, дух, сверхсознание. Потому-то Бергсон и предлагает «видеть жизнь тела там, где она есть в действительности, – на пути, ведущем к жизни духа» (с. 326).

Но восхваление Бергсоном высокой творческой активности и свободы жизненного порыва не должно нас обмануть, потому что при внимательном прочтении «Творческой эволюции» выясняется, что индивид скорее подчиняется жизненному порыву, а не желает свободно. В понимании жизненного порыва или желания Бергсон занимает позицию, общую с той, которую отстаивал Артур Шопенгауэр: общая свобода жизненного порыва в случае каждого отдельного человека оборачиваются необходимостью желания. Иными словами, свободное желание понимается не как качество личности, но как качество жизни вообще. Бергсон пишет: «Жизнь или «поток» проходит, пересекая человеческие поколения, разделяясь на индивидов… Так беспрерывно создаются души, которые, однако, в известном смысле предсуществовали. Это не что иное, как ручейки, на которые делится великая река жизни, протекающая через тело человечества» (с. 330). И еще одна цитата: «Все организованные существа, от низшего до самого возвышенного, с первоистоков жизни до нашей эпохи, повсюду и во все времена только и делают, что выявляют единый импульс, обратный движению материи и неделимый в себе самом» (с. 334).