Чтение онлайн

XIX век – период, когда нагляднее видно неповиновение. Это было время выраженной авторитарности в семье и государстве; что предоставляло поле деятельности революционным характерам. XX век совсем иной. Это век современной индустриальной системы, которая создает человека организации; век огромной бюрократической системы, которая заставляет четко функционировать тех, кого она контролирует, но не с помощью силы, а манипулирования. Руководители этих бюрократических систем утверждают, что люди добровольно подчиняются приказам, и пытаются убедить нас, особенно с помощью материального поощрения, что нам нравится делать то, что мы должны делать. Человек организации не способен к неповиновению – он даже не понимает, что повинуется. Как он может помыслить о неповиновении, ведь он даже не осознает этого. Он один из «этих парней», один из многих. Он «нормальный». Он думает и делает то, что «разумно», – даже если это убивает его, его детей и внуков. Следовательно, человеку современной бюрократически-индустриальной эпохи труднее проявить неповиновение или развить в себе революционный характер, чем человеку XIX века.

Мы живем в эпоху, когда логика балансового отчета, логика производства вещей распространилась на жизнь людей. Людям присвоены номера, как вещам. Люди и вещи стали количественным выражением производственного процесса.

Повторю: очень трудно проявлять непослушание тому, кто даже не осознает, что повинуется. Иными словами, кто откажется повиноваться компьютеру? Как мы можем сказать «нет» философии, идеалом которой является жизнь по принципу компьютера – без воли, без чувств, без страстей?

Повиновение сегодня не осознается как повиновение, потому что оно рационализировано и объявлено «здравым смыслом», обосновано объективной необходимостью. Если на Востоке и на Западе необходимо создавать оружие фантастической разрушительной силы, как можно не подчиниться? Кто способен сказать «нет», если все это представляется не как акт человеческой воли, а как объективная необходимость?

Существует еще один аспект нашей современной жизни. В индустриальных системах разных стран, которые становятся все более и более похожими, человек смертельно напуган властью огромной бюрократической машины, огромностью всего – государства, промышленной и профсоюзной бюрократии. Он не просто напуган, он чувствует себя очень маленьким. Есть ли сегодня Давид, который скажет «нет» Голиафу? Кто тот маленький человек, который сможет сказать в наши дни «нет» той власти, которая тысячекратно увеличилась в размерах и в силе по сравнению с властью, какая была пятьдесят или сто лет назад? Человек запуган и с радостью принимает власть. Он принимает порядки, которые ему навязывают во имя здравого смысла и благоразумия, чтобы не чувствовать своего подчиненного положения.

Подведем итоги: говоря о «революционном характере», я обращаюсь не к бихевиористской, а к динамической концепции. Человек не становится «революционером» в характерологическом смысле только оттого, что он произносит революционные речи или принимает участие в революции. Революционер – это человек, который освободился от родственных и национальных уз, от матери и отца, от лояльности по отношению к государству, классу, партии, расе или религии. Революционный характер – гуманен в том смысле, что он чувствует то же, что чувствует все человечество, и ничто человеческое ему не чуждо. Он любит и почитает жизнь. Он одновременно скептик и человек веры.

Он скептик, потому что подозревает, что все идеологии скрывают неприглядную реальность. Он человек веры, потому что верит в то, что потенциально существует, хотя еще не проявилось. Он может сказать «нет» и проявить неповиновение именно потому, что он может сказать «да» и повиноваться принципам, которые осознает как собственные. Он не пребывает в дремотном состоянии, его сознание полностью пробудилось и воспринимает личностные и социальные реалии окружающего мира. Он независим; он всем обязан самому себе, своим усилиям; он свободен и никому не прислуживает.

Может создаться впечатление, что я описываю душевное здоровье и благополучие, а не концепцию революционного характера. Действительно, данное описание относится к нормальному, жизнелюбивому, душевно здоровому человеку. Я убежден, что здоровый человек в нездоровом мире, всесторонне развившийся человек в ущербном мире, пробужденный человек в полусонном мире – это и есть революционный характер. Однажды пробудятся все, и больше не нужны будут пророки или революционные характеры – будут только всесторонне развитые личности.

Конечно, большинство людей никогда не являлись революционными характерами. Но мы сейчас живем не в пещерах именно по той причине, что в истории человечества всегда было достаточно революционных характеров, чтобы вытащить нас из пещер или подобных жилищ. Но есть и другие, претендующие на роль революционеров, тогда как на самом деле они – бунтари, авторитарные личности или политические оппортунисты. Я полагаю, что психология может сыграть важную роль в изучении характерологических различий этих типов политических идеологов. Но чтобы сделать это надлежащим образом, психологи должны обладать некоторыми чертами, которые я попытался описать в этой работе: они сами должны быть революционными характерами.

Перевод Е. Рудневой

Что мы понимаем под этикой?

Слово «этика» происходит от греческого «ethos», что первоначально означало «обычай, традиция»; в конечном счете «этикой» стали называть науку, изучающую идеальные человеческие взаимоотношения. Однако у многих существует путанное представление о привычке и идеалах.

В наши дни большинство людей воспринимает этику как идеальные нравственные нормы, полагая, что традиция – это хорошо. Мы убеждены, что этическую норму необходимо соблюдать, бессознательно полагая, что правильно то, что общепринято. Как известно, ссылаться на общепринятость – весьма удобно, кроме тех случаев, когда это идет вразрез с совестью.

Иногда этика относится только к поведению, и тогда она предлагает некий кодекс желательного поведения. В этом случае этику можно разделить на составные части. Можно говорить о медицинской этике, деловой этике, воинской этике. Здесь мы действительно имеем в виду кодекс поведения, который имеет силу и применяется в условиях определенной ситуации. Разумеется, я предпочитаю иметь дело с людьми, следующими моральному кодексу, нежели с теми, кто ему не следует. Я также предпочитаю моральные принципы, а не безнравственность. Но если посмотреть на этику как на составную часть великой философской и религиозной традиции, то она перестанет быть только кодексом поведения для определенных областей деятельности. С точки зрения философии этика – определенная ориентация человека, укорененная в его природе, а потому касающаяся не той или иной отдельной личности или ситуации, а всех людей. В самом деле, если буддисты правы, этика касается не только мира людей, но и всего сущего. Совесть – это орган для выражения этической позиции. Если мы говорим об этике как части великой философской и религиозной традиции Востока и Запада, то этика – не моральный кодекс, а – вопрос совести.

Если мы принимаем эту точку зрения, тогда медицинская этика как таковая не существует. Есть лишь универсальная человеческая этика применительно к особым человеческим ситуациям . С другой стороны, если мы отделяем медицинскую этику от универсальной этической проблемы, существует опасность того, что медицинская этика превратится в некий кодекс, который будет служить в основном для защиты интересов медицинской гильдии вопреки интересам пациентов.

В этой связи следует подробнее остановиться на проблеме совести. Важно помнить о различии между авторитарной совестью и гуманистической совестью [103] . Под авторитарной совестью я подразумеваю примерно то, что Зигмунд Фрейд обозначает как «супер-эго», этот термин в наше время гораздо более популярен, чем понятие «совесть». Авторитарная совесть, или «супер-эго», – это сначала интернализованная [104] власть отца, а впоследствии внутренний авторитет социума. Вместо того чтобы бояться отцовского наказания, я усвоил его наставления и тем самым стремлюсь избежать неприятного опыта; внутри себя я слышу голос отца и не рискую совершать поступки, которые заведомо ему не понравятся. Я заранее предупрежден, поскольку вооружен отцовскими установками. Эта концепция интернализованного авторитета отца и общества обосновывает феномен, который многие люди называют совестью. Фрейд предлагает весьма оригинальное и очень верное объяснение психического механизма этого феномена. Однако возникает вопрос: достаточно ли этого или существует другая ипостась совести?

Второй тип совести, при котором власть не интернализуется, в соответствии с философской и религиозной гуманистической традицией можно определить как гуманистическую совесть. Это внутренний голос, призывающий нас возвратиться к себе. Есть некая сердцевина, общая для всех людей, а именно определенные базовые характеристики человека, на которые нельзя посягать и которыми нельзя пренебрегать без серьезных последствий.

В наши дни многие ученые считают, что нет такого понятия, как «природа человека», все зависит от того, где люди живут. Если вы охотник за головами, вам нравится убивать людей и собирать высушенные головы; если вы живете в Голливуде, вам нравится зарабатывать деньги и видеть себя на страницах газет, и т. д. Они считают, что в человеческой природе нет ничего, что могло бы диктовать людям делать одно и не делать другое. Психоаналитики и психиатры, видимо, используют другой подход. Они полагают, что существуют некие базовые элементы, составляющие часть человеческой натуры, которые будут реагировать так же, как реагирует наше тело, если нарушаются его законы. Если в теле развивается какой-либо патологический процесс, обычно мы чувствуем боль. Если патологический процесс развивается в нашей душе – т. е. в ней что-то происходит, что нарушает нечто глубоко укоренившееся в человеческой природе, – то мы испытываем чувство вины. Когда у людей бессонница, они принимают снотворное. Когда у них что-то болит, они принимают обезболивающие средства. Нечистую совесть можно успокоить разными способами, имеющимися в нашей культуре. Тем не менее нечистая совесть может принять бессознательную форму и выражаться в разных проявлениях, и язык ее может быть не менее выразительным, чем физическая боль.