Чтение онлайн

Поскольку врачи в основном имеют дело с физической болью и физическими симптомами болезней, должны особенно внимательно относиться к тому, что может быть вызвано душевной болью и психическими симптомами. Например, человек, полностью отвергающий то, что Альберт Швейцер называет «преклонением перед жизнью», чрезвычайно жестокий, бесчеловечный, безжалостный, никого не любящий, рискует оказаться на грани безумия. Если он продолжает вести себя подобным образом, то может сойти с ума, а иногда действительно сходит с ума. Иногда у него развивается невроз, который спасает его от сумасшествия. Даже самые худшие из людей в этом мире ощущают потребность сохранять иллюзии – и возможно, для этого есть некоторые основания, – что в них осталось нечто человеческое, нечто доброе. Потому что, если они не будут это ощущать, они больше не почувствуют себя людьми, и тогда действительно близки к умопомешательству.

Этому легко можно найти убедительные доказательства. Густав Гилберт – психолог, беседовавший с Герингом и другими захваченными в плен нацистами в течение года, вплоть до последнего дня их жизни, поделился своими впечатлениями. Геринг просил его приходить каждый день и говорил: «Видите, я не такой плохой, как они. Я не такой плохой, как Гитлер; Гитлер убивал женщин и детей. Я – нет. Пожалуйста, поверьте мне». Геринг знал, что ему предстоит умереть. Он беседовал с молодым американским психологом, чье мнение о нем не могло иметь никаких последствий. Геринг не обращался к аудитории, просто для него было невыносимо считать себя совершенно бесчеловечным теперь, когда его власть была утрачена. Похожую историю рассказывает один американский корреспондент, который некоторое время работал в Москве. Это история о человеке по фамилии Ягода, который возглавлял тайную полицию, а потом был убит теми, кого, в свою очередь, также потом уничтожили. Ягода, безусловно, был ответственен за смерть и пытки сотен тысяч людей. По свидетельству корреспондента, он оказывал покровительство детскому приюту, расположенному в Подмосковье – одном из красивейших мест в мире, где сиротам жилось привольно, они были окружены любовью и заботой. Однажды Ягода сказал этому корреспонденту: «Окажите мне любезность, напишите статью о моем приюте и, пожалуйста, опубликуйте ее в Нью-Йорке в таком-то журнале». Увидев удивление американца, глава тайной полиции объяснил: «Видите ли, в Бруклине у меня живет дядя, брат матери, и он читает этот журнал. Моя мать считает меня дьяволом. Если дядя прочитает вашу статью, он напишет матери, и мне будет легче». Журналист написал статью. Он уверяет, что в результате Ягода сохранил несколько жизней, и был ему признателен за это до конца своих дней.

Проблема заключалась вовсе не в матери Ягоды, а в его совести. Ему была невыносима его абсолютная бесчеловечность.

Один венский психиатр, посетивший Восточную Германию, сообщает, что местные психиатры занимаются нервным расстройством, которое получило название «болезнью чиновников». Так они обозначали форму нервного расстройства, развившуюся у функционеров коммунистической партии, «прослуживших» долгое время. С какого-то момента у них появлялось ощущение, что они не в состоянии работать. Мы могли бы собрать огромный материал во всех странах и всех культурах, который подтверждает тот же принцип, а именно: нельзя поступать бесчеловечно всю жизнь и при этом не испытывать серьезного внутреннего дискомфорта.

Приведенные примеры относятся к сталинской России и нацистской Германии; но это вовсе не означает, что нет схожих проблем в Соединенных Штатах. Здесь, как и повсюду в западном мире, проблему представляет не жестокость и не деструктивность, а скука . Жизнь теряет смысл. Люди перестают ощущать энергию жизни, она утекает, как вода сквозь песок. Человек живет, но осознанно или неосознанно ощущает, что это не жизнь; и если он сохраняет хоть немного восприимчивости и живости, в качестве ответной реакции у него развивается невроз. Именно такие люди обращаются за консультацией к психоаналитикам. На уровне сознания они жалуются на свой неудачный брак, на работу или что-то еще; но если попытаться углубиться в проблему, они обычно отвечают, что жизнь бессмысленна. Такие люди чувствуют, что живут в мире, где можно испытывать сильные чувства, быть заинтересованными, активными, и тем не менее они безразличны ко всему и быстро утрачивают человеческий облик.

Рассматривая этическую проблему нашего времени – проблему современного человека, – следует прежде всего отметить, что хотя этические нормы человеческого поведения одинаковы для всех людей, каждая эпоха и культура имеют свои специфические проблемы и, следовательно, свои этические задачи. Не будем обсуждать проблемы этических задач разных периодов, остановимся на этических проблемах XIX и XX вв.

Основные этические проблемы, основные грехи XIX века можно представить следующим образом. Во-первых, эксплуатация : когда один человек живет за счет другого. Будь то эксплуатация рабочего, крестьянина, негра в Конго или на юге США – везде один человек пожирал другого – не как каннибал, ибо располагал гораздо лучшей пищей, но использовал жизненную энергию другого человека для обеспечения своего существования. Во-вторых, моральной проблемой XIX века был авторитаризм – власти предержащие считали, что в силу своего положения они вправе повелевать другими людьми и устанавливать для них ограничения. Такова была власть отца над своими детьми, что так прекрасно описано в романе Батлера [105] «Путь всякой плоти»; власть мужчин над женщинами; власть хозяев над рабочими; власть государств над другими территориями, особенно над теми, которые заселены людьми другого цвета кожи. Третьей проблемой было неравенство . В порядке вещей считалось, что люди на земле (и даже в пределах одной страны) живут в условиях полного материального неравенства. Существовало неравенство полов, неравенство рас, хотя на словах отдавалась дань христианству, по сути своей являвшемуся мировой религией, основанной на концепции, что все мы – дети Божии.

Еще один порок XIX века, особенно характерный для среднего класса, – это жадность , стяжательство, расчётливость, накопление материальных благ. С этим стремлением к обогащению тесно связана позиция эгоистического индивидуализма. «Мой дом – моя крепость», «Моя собственность – это я».

Мы уверены, что эти пороки присущи исключительно девятнадцатому веку, и считаем, что далеко продвинулись вперед по сравнению с нашими предками. Мы избавились от этих пороков и отлично себя чувствуем. Видимо, так каждое новое поколение представляет свои собственные этические проблемы. Подобно тому, как французы во Вторую мировую войну боролись с идеями Первой мировой войны, так и каждое новое поколение пытается справиться с моральными проблемами теми же понятиями, которые использовались предшествующим поколением. Новое поколение замечает, что удалось преодолеть некоторые пороки, но не понимает, что отрицание прежде существующего само по себе не является достижением. В меняющемся обществе и культуре они не видят новых пороков, поскольку пребывают в счастливом убеждении, что пороки прошлого преодолены.

Вернемся к порокам XIX века и рассмотрим, что с ними стало. Фактически у нас нет авторитетов. Дети могут «самовыражаться» и делать что хотят. Работники имеют возможность высказываться прямо и откровенно, а при необходимости обращаются к психотерапевтам. В наше время ни один начальник не решится вести себя так, как такой же начальник пятьдесят лет назад. Однако у нас нет принципов, нет понимания жизненных ценностей или их стандартов.

Здесь мне бы хотелось остановиться на необходимости проводить различие между рациональной и иррациональной властью. Иррациональная власть – это власть, которая основана на силе, будь то физическая или эмоциональная сила, и функционирует за счет материальной, духовной или какой-либо другой эксплуатации других людей. Рациональная власть основана на компетентности, ее функция – помочь человеку выполнить определенную задачу. В наше время наблюдается смешение этих двух типов власти. Когда маленький Джонни говорит матери: «Дважды два будет пять», она может подумать, если станет настаивать, что дважды два – четыре, это будет подавлять его свободу самовыражения. Если она достаточно начитана, то вполне может рассудить, что математические теории относительны, поэтому «мой Джонни прав, в конце концов».

Если вспомнить работу Торо [106] «Жизнь без принципов», написанную сто лет назад, то уже там имеется указание на проблему, вставшую в XX веке. Очевидно, что эта проблема уже стояла в XIX веке. Но если она была актуальна во времена Торо, она еще более актуальна в наши дни. Как точно заметил писатель, люди имеют мнения, а не убеждения, они наблюдают факты, но не понимают принципов. Этот процесс развивался и в наши дни приобрел пугающие масштабы и, полагаю, сказывается весьма пагубно на образовании. Прогрессивное образование стало реакцией на авторитаризм XIX века и способствовало конструктивному развитию. Однако наряду с некоторыми другими тенденциями нашей культуры оно выродилось, заняв позицию безразличия, беспринципности, отрицания ценностей и иерархии. Я имею в виду не иерархию власти, а иерархию знаний и уважение к образованным людям. Сегодня мы сталкиваемся с догматическими предположениями, что спонтанность, оригинальность и индивидуальность неизбежно вступают в конфликт с рациональной властью и принятыми стандартами; что для исправления положения полезно было бы, например, овладеть искусством стрельбы из лука, в котором, согласно дзен-буддизму, сочетаются несовместимые положения [107] .

Что же касается второго порока – стяжательства, то он остался в прошлом. Накопительство привело бы к национальной катастрофе. Наша экономика основана на потреблении. Разумеется, изменение взглядов часто происходит в результате экономических перемен. Наша промышленная реклама постоянно призывает тратить деньги, а не копить их. Так что же нам делать? Мы постоянно потребляем ради потребления. Это хорошо известно, и нет необходимости обсуждать. Карикатура из «Нью-Йоркер» подтверждает мою мысль. Двое мужчин разглядывают новый автомобиль. Один говорит: «Вам не нравится заднее крыло, и мне тоже не нравится заднее крыло, но представьте, что будет с американской экономикой, если никому не будет нравиться заднее крыло». Сегодня опасность для нас – не накопительство, но эта опасность не менее серьезна: мы – вечные потребители, мы приобретаем и приобретаем. Восемь часов в день, каждый на своем рабочем месте, мы работаем, мы активны. Но в часы досуга мы погружаемся в безделье с пассивностью потребителей. Потребительское отношение из сферы экономики постепенно распространяется на все сферы повседневной жизни. Мы потребляем сигареты и коктейли, книги и телепередачи; мы как будто припали к большой детской бутылочке, которая должна обеспечить все наши потребности. Со временем мы начинаем испытывать потребность в транквилизаторах.

Неравенство – третий порок, который мы считаем побежденным. Действительно, неравенство, которое существовало в XIX веке, исчезает. Несмотря на то что еще много предстоит сделать, объективный наблюдатель будет впечатлен успехом, какого в Америке, особенно после Второй мировой войны, добились в обеспечении равенства рас. Значительный прогресс достигнут в Соединенных Штатах и по преодолению экономического неравенства. И к чему нас это привело? Мы исказили понятие равенства, заменив его понятием одинаковости. Что означало «равенство» с точки зрения великой гуманистической традиции? Оно означало, что все мы равны в том смысле, что каждый человек – цель сама по себе и не должен быть средством для достижения чьих-то целей . Равенство – это условие, чтобы человек не был средством, а целью сам по себе, независимо от возраста, цвета кожи, пола. Это гуманистическое понимание равенства послужило основой для появления различий. Только если мы станем не похожими друг на друга и при этом не будем опасаться, что к нам будут относиться не как к равным, только тогда мы равны.

А что сделали мы? Мы трансформировали понятие равенства в понятие одинаковости. Фактически мы боимся быть не похожими, потому что опасаемся, что, если станем другими, к нам будут по-другому относиться. Недавно я спросил мужчину, которому было тридцать с небольшим, почему он так боится изменить свою жизнь, сделать ее интересной, насыщенной. Подумав немного, он ответил: «Знаете, я ведь действительно боюсь стать другим». К сожалению, это касается многих.

Понятие равенства с его достоинством, которое дала ему великая философская и гуманистическая традиция, сейчас ошибочно употребляется для обозначения одного из наиболее деградировавших, бесчеловечных и опасных явлений в нашей культуре – одинаковости, означающей утрату индивидуальности. Ее можно наблюдать во взаимоотношениях полов; в США вы встретите, что «равенство» полов дошло до того, что полярные различия между ними сглаживаются, и созидательная искра, возможная только между противоположными полюсами, исчезает. Но если существование подобной полярности возбраняется, то созидание становится невозможно, ибо только встреча двух противоположностей может выбить искру созидания.