Чтение онлайн

– Да всё в порядке со здоровьем. И с Ваней помирились, он ездил, к Аринке-то, отвёз ей всего… И мёду отвёз. Жаль, не застал, умотала куда-то, что ей дома-то сидеть, отпуск ведь… Утром позвонила, поблагодарила, сказала, что на пчёл не обижается. Сказала, приедет зимой, когда пчёлы спать будут.

Последнее было неправдой. Арина говорила с бабушкой равнодушно-вежливо, как говорят с чужими людьми, когда не хотят показать, что обижены. И приехать не обещала. Попросила поцеловать за неё деда и попрощалась.

Из дневника Арины

«Если мою пенсию по инвалидности третьей группы умножить на двенадцать месяцев, получится почти столько, сколько стоит год учёбы на отделении народных промыслов в Православном Свято-Тихоновском университете, а всего учиться нужно четыре года. Учиться и работать не получится, а чтобы собрать двести сорок тысяч, мне понадобятся четыре года.

Я решила экономить на еде, ведь больше экономить не на чем: я нигде не бываю, в посёлке нет театра, вместо кинотеатра клуб, а в нём собирается такая публика – хоть святых выноси! Сначала всё время хотелось есть, но я привыкла, и стало вроде как нормально. А потом началось что-то странное: я вообще не могла есть, и не хотела, и даже запах еды был неприятен.

Врач из Чёрного Дора на моё честное признание, что я три месяца почти ничего не ем, сказал, что у меня атипичная анорексия: тридцатьвосемь килограммов при росте сто шестьдесят шесть сантиметров. Еще два килограмма – и слово «анорексия» можно заменить словом «дистрофия».

У меня открылись глаза, когда я узнала, как сильно успела себе навредить. Из-за того, что я долго ограничивала себя в еде, организм сжигал мышцы, отнимая энергию у иммунной системы и жизненно важных органов. Электрокардиограмма показала нарушение сердечного ритма – типичный спутник ограничения питания. До этого мне таких исследований никто не назначал. Исследование плотности костной ткани показало начало остеопороза. Раньше плотность костной ткани мне тоже не проверяли.

Чтобы обмануть мой «неправильный» мозг, врач велел есть три раза в день микроскопическими порциями, постепенно их увеличивая. Две ложки супа. Полсырника. Пол-яблока. Дольку шоколада. Пять изюмин.

До чего мучительно! Чувства голода нет. От запаха еды тошнит. Супа съедала по одной ложке, больше не могла»

«Анорексия прошла. Только я теперь начеку. Три дня не голодная, не ела и не хочу? Полшоколадки надо съесть обязательно.

Другая моя победа – я перестала верить галлюцинациям. При биполярке второго типа они бывают крайне редко. И всё же бывают. О глюках я до сих пор знала только в теории, а вчера наступила «практика», и я дико перепугалась. Но при этом отлично понимала, что "декорации" месту не соответствуют, и всё, что я вижу и слышу, не является реальностью. Перетерпела. Убедила себя, что в квартире нет никого, кроме меня, и быть не может: дверь по прозвищу зверь заперта на все три замка, окна зарешечены, и кроме беспризорного кота никто в гости не придёт. Да и кот не придёт, потому что боится даже впрыгнуть на подоконник».

«А ещё меня пугают звонки. Кто-то регулярно мне звонит, номер не определяется. Он звонит и дышит в трубку. Или она. Нет, всё-таки он, я это чувствую. Если задаю вопросы – вешает трубку. В прошлый четверг я сказала, что если нечего сказать, то нет никакого смысла звонить. Что пора уже назвать своё имя. Ответом был вздох, длинный и тоскливый. И вот уже неделя, как прекратились звонки. Без них мне совсем одиноко, я привыкла к чьему-то молчанию, ведь бывает так, что не надо ни о чём говорить, а просто помолчать вдвоём».

? ? ?

От новых препаратов наступила стойкая ремиссия, которую Арина приняла за выздоровление. Рукавишин не стал уверять её в обратном, о побочных эффектах новых препаратов тоже не рассказал, всему своё время, а пока – пусть девчонка побудет счастливой.

С паническими атаками она справлялась отлично (Рукавишин специально их ей «организовал», чтобы проверить действие препаратов, которых никто до сих пор не использовал для купирования приступов паники).

От анорексии избавилась (Рукавишин к этому не причастен, до начальной стадии дистрофии девчонка допрыгалась сама, пусть скажет спасибо, что он её оттуда вытащил).

А галлюцинации были побочным эффектом нового лекарства. Пациентка об этом не знает и удивляется: никогда не было галлюцинаций – и вдруг начались. Арина с ними справится. Должна справиться.

И она бы справилась, не случись одно за другим два события, которые перечеркнули результат лечения, как учитель перечёркивает в тетради неверно решённое уравнение: кричаще-красной запретительной чертой.

Глава 26. По ту сторону дня

В начале лета у пчёл наступает период роения, когда пчелиная «борода» зависает на деревьях, заборах и даже на стенах домов, а затем поднимается в воздух и улетает. Для пчеловода роение – неизбежное зло, ведь при выходе роя старый улей покидают две трети его жильцов. Опытные пасечники пристально наблюдают за пчелиными семьями, отслеживая начало роения, и не дают насекомым перейти в роевое состояние.

Иван Антонович такого опыта не имел. Да и пчёл держал второй год. И теперь с тревогой наблюдал, как из его улья вылетел молодой рой и кружил вокруг яблонь, не находя себе места. Потом как-то неохотно стал собираться на стволе старой липы – на трёхметровой высоте.

Вечеслов крикнул жене, чтобы не выходила из дома и закрыла все окна. А сам побежал к соседу – пчеловоду с солидным стажем. Это его мёд он отвёз Арине и отцу Дмитрию. Своего у Вечесловых пока не было, полковник надеялся выкачать мёд этим летом, а тут – на тебе! – сформировался рой. Вся надежда на соседа, тот знает, как его собрать и поселить в свободный улей. Но сосед, как назло, был крайне занят, и тоже с пчёлами. От Вечеслова он, что называется, отбрыкался:

– У тебя улей новый стоит? Стоит! Так чего ты заморачиваешься? Вечером в ловушку стряхнёшь, на закате в улей ссыплешь, вместе с рамками, если уже есть расплод. Веничек реденький у летка поставишь на денёк, чтоб облетелись через него. И все дела.

Ждать до вечера полковник не стал: рой неспокойный, по стволу размазался метра на полтора. Улетит – и все дела. Надел резиновые сапоги, ватные штаны, толстый свитер под халат, нацепил на голову пчеловодную сетку, разжёг маленький лёгкий дымарь. И вернулся к рою.

Пчёлы вели себя агрессивно, жалили через халат и плотный свитер и пролезли даже в сапоги, но Вечеслов не сдавался. Аккуратно подвёл к рою ловушку-короб на длинной палке и принялся стряхивать в неё пчёл тонкой жердью с привязанным к ней пучком травы. Пчёлам это не понравилось, они разъярились и проникли под сетку.

Укусы в лицо и в шею оказались болезненными, гораздо больнее, чем в спину или в руку. Полковник вспомнил Арину. Пчела ужалила её в лицо, ей было вот так же больно, а он советовал не махать руками. Мысленно попросив у внучки прощения, Вечеслов отступил от рассвирепевшего роя – и свалил дымарь, стоявший на траве под липой. Дымарь испустил струйку чахлого дымка и потух. Пчёлы утроили активность. Вечеслов не понимал, что с ними случилось. Почти теряя сознание от невыносимой боли, он смёл рой в ловушку, поместил её в мешок, крепко завязал шнурком, крикнул жене: «Вера, можешь открывать, я закончил!» – и упал на траву. Полежит немного и встанет. Надо отнести мешок с ловушкой в прохладное место и хорошенько сбрызнуть водой. Пчёлам в нём слишком жарко… Очень жарко. И очень трудно дышать…