Чтение онлайн

— Пойдемте в театр братьев Бергонье, — предложил он, — там завтра читает Старицкий и поет хор, дирижирует композитор Лысенко. Хотите?

— Очень!

Чтобы достать билеты, надо было стоять в очереди с вечера. Студенты, которые стояли впереди, рассказывали, что Старицкий и Лысенко специально обращались к генерал-губернатору за разрешением на концерт. Наверное, на вечере будут исправник и инспекторы гимназий и семинарии.

Ни исправника, ни семинарских инспекторов он в зале не заметил. Но распорядитель концерта вышел на сцену и попросил «не делать громких рукоплесканий, дабы не был сорван концерт».

— Вы понимаете? — шепотом спросила Маруся, когда известный, любимый молодежью поэт и драматург Старицкий по-украински читал стихи.

— Да.

Старицкий поднял руки, останавливая аплодисменты, и без того приглушенные, похожие на шелест бумаги, и прочел:

И день иде, и нич иде…

— Шевченко, — прошептала Маруся.

И голову склонивши в руки,

Дивуешься, чому не йде

Апостол правди и науки!

Зал загудел. На сцене появился распорядитель.

— Господа, прошу вас, умоляю… На сцену выходили хористы.

— Как это позорно, — сказала Маруся, — как это унизительно! Почему люди должны бояться говорить на своем языке, читать громко стихи своих поэтов!

— Это не будет продолжаться вечно, это кончится, — уверенно сказал Ладо.

Она улыбнулась и прижалась плечом к нему. Концерт все-таки был сорван, хор запел песню карпатских крестьян:

Гей, не будет нам,

горянам,

Уже светлой воли,

Гей, нас погонят с гор

в долину

С цепями на шее…

Раздались громкие, не сдерживаемые больше хлопки. На сцене рядом с Лысенко — статным, одетым во фрак, появился полицейский пристав.

— Текст дозволен цензурой! — громко сказал Лысенко.

— Долой! — закричал Ладо. — Долой полицию!

Маша толкнула его.

— Вы с ума сошли! Замолчите.

В зале зажегся свет, открылись двери, и в дверях выросли полицейские.

Ладо и Маша молча вышли на улицу.

— У нас почти нет семьи, — сказал он, — в которой не знали бы наизусть многие главы поэмы Руставели. Когда девушку выдают замуж, самое ценное в ее приданом — книга. Если семья зажиточная — несколько книг и обязательно «Витязь в тигровой шкуре». А в XVIII веке Руставели был запрещен, по распоряжению главы нашей церкви Антония печатные экземпляры поэмы утопили в Куре…

Он закашлялся.

— Неужели у вас нет теплого пальто? — спросила Маша.

— Мне не холодно. Я привык.

— Не думала, что вы такой неосторожный. Кричали так, что я чуть не оглохла, а пристав даже вздрогнул.

Через три дня его вызвал помощник инспектора Козловский.

— Изволили жаловаться, господин Кецховели?

— Не понимаю.

— Приходила в семинарию некая девица, назвавшая себя вашей родственницей, и очень возмущалась тем, что наши семинаристы, а именно вы, плохо одеты и могут зимой простудиться, заболеть и даже умереть. Есть у вас в Киеве родственники?

— Нет, господин Козловский.

— Кто же была сия экзальтированная гимназистка?

— Она не назвала себя?

— Не успел спросить. Она изволила убежать, кипя негодованием.

— Я догадываюсь, кто был у вас. Случайно, проездом, в Киеве была один день моя родственница, и она спрашивала, нет ли у меня другого пальто, потеплее. Вот и все.

— У вас есть родственники не грузины?

— Да. Она дочь моего двоюродного дяди, который женат на русской. Двоюродный дядя — епископ, она приезжала с ним.

— Епископ? Гм… Так вы не жаловались?

— Нет, господин Козловский. Моя троюродная сестра такая, знаете… Она очень боится холода. Моему отцу она тоже, бывало, говорила летом: ваш Ладо очень легко одет. Представляете, июльская жара, а она…

— Можете идти.

К вечеру у Ладо заболело горло и поднялась температура. А он собирался с Марусей на оперный спектакль. Он постучал в дверь дома, в котором еще ни разу не был. Дверь открыла сама Маруся.

— Я заболел, вам придется пойти одной.

— Не стойте на ветру! Заходите!

— У меня ангина.

— Входите скорее! — Она втащила его в прихожую. — Тетя вас вылечит.

— Я еще хотел сказать, что знаю про вас. Вы были у нашего инспектора…

— Ни у кого я не была!

Она тронула пальцем его лоб.

— Как утюг, обжечься можно. Тетя Маня! Мамы нет дома, не бойтесь.

Из кресла поднялась высокая, худощавая женщина с седой головой. Она зорко посмотрела на Ладо добрыми черными глазами и протянула руку.

— Мария Филипповна Манковская.

— Тетечка, у Володи ангина. Полечи его скорее. У него жар.

Ладо принялся извиняться, но Мария Филипповна улыбнулась.

— Посидите, я сейчас приготовлю полосканье. Маруся спросила, понизив голос:

— Дадут они вам новое пальто? Ладо покачал головой.

— Разве у них нет средств для помощи?

— Я от них ничего не возьму.

— Я дам вам мой шарф.

Ангина прошла, и Ладо снова встречал Марусю иа углу, а она спрашивала:

— Теперь вы не мерзнете?

И поправляла вязаный шарф на его шее. Наступила весна, но он все равно носил шарф до тех пор, пока Маруся не сказала:

— Володя, это не орден подвязки.

Он снял и протянул ей шарф. Она вспыхнула.

— Неужели вы не поняли, что я подарила его вам?

Маруся почему-то стала очень обидчивой.

— Простите меня, — сказал Ладо, — я нечаянно, не подумал.

Он пристально посмотрел на нее. Она тряхнула головой и отвернулась.

Он пытался создать кружок в семинарии, но из этого ничего не получилось. Семинаристы-грузины, исключенные вместе с ним в Тифлисе, боялись рисковать, хотели закончить семинарию, а большинство местных сторонились, мало доверяли товарищам — очень уж много развелось в семинарии фискалов. Через ребят-грузин, учившихся в университете, Ладо удалось попасть в студенческий нелегальный кружок. Его предупредили, что во избежание провала решено число членов кружка особо не расширять, поэтому не надо приводить новых людей. Несколько раз дни собраний кружка совпадали с концертами, на которые звала его Маруся, и он отказывался пойти с ней, ссылаясь на занятость, Может быть, это ее и обижало.