Чтение онлайн

Дверь легко отворилась, и Джонни, чьи глаза привыкли к кромешной тьме завода, комната показалась ярко освещенной. Он снял рюкзак, вынул одну за другой детали ружья и быстрым, привычным движением стал собирать оружие, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к тишине. Только когда ружье было собрано и первый патрон заряжен, Джонни подошел к окну. Было уже половина четвертого утра. С этой минуты он приступил к наблюдению за маленьким домиком под номером восемнадцать на Джердайн-авеню, где проживала местная знаменитость.

Джеральд Гуттерман, трижды избиравшийся в конгресс, работал судьей в нью-йоркском гражданском суде. Нельзя сказать, чтобы он был известен своим вкладом в политику, хотя сам не сомневался в том, что посвятил всю жизнь служению своей стране и людям. Однако еще со студенческих лет Гуттерман прославился как ярый сионист. Сразу после окончания нью-йоркского университета он организовал фонд помощи Израилю и в годы работы в конгрессе в основном занимался проблемами своей исторической родины. Его имя украшало списки многих сионистских организаций, и если он не занимался реализацией облигаций израильских займов и не дискутировал с конгрессменами, то организовывал для еврейских подростков лагеря, которые назывались кибуцы. Работал он без устали. Свой утренний душ Гуттерман принимал в четыре часа утра, а в пять уже выходил из дома.

Так было и в это утро, когда Гуттерман, как обычно, был переполнен замыслами и планами, ничего не ведая о Джонни Катаносе, который приник к оптическому прицелу ночного видения, предварительно прикрутив глушитель к дулу.

В каждой операции самой любимой ее частью для Джонни было ожидание. Он знал, что само действие молниеносно, что оно закончится, не успев начаться, и ему тут же придется разбирать оружие и смываться. Но сейчас, не сводя глаз с окон дома, он мог позволить себе роскошь пофантазировать.

Он видел, как конгрессмен спускается с крыльца. Этот момент Джонни давно уже прокручивал в голове, как кинопленку, множество раз, пока не составил для себя точного, в деталях, представления о его лице, о его одежде… Он видел, как жена конгрессмена выходит следом за ним, кутаясь на утреннем холодке в халат, как она улыбается, обнимает мужа, ласково целует в губы. В это мгновение для Джеральда Гуттермана она также молода, как много лет назад, — с копной черных волос и упругой грудью, — а уже через секунду сам он мертв, и улыбку с лица его жены стирает пуля, пронзив тело мужа, забрызгав кровью ее платье.

Джонни Катанос снова и снова представлял себе все это, каждый раз меняя в своих фантазиях выражение ее лица: гнев, удивление, страх. Особенно страх. Он представляет, как она оглядывается, пытаясь понять, откуда прозвучал выстрел, как встречаются их глаза: серые — жены Гуттермана, и черные, как маслины, — Джонни Катаноса… Джонни Катанос вставляет патрон и тщательно прицеливается.

В четыре пятнадцать в одном из окон зажегся свет. Джонни сконцентрировал внимание на подъезде. В руках он держал винтовку 30-го калибра с оптическим прицелом, к тому же снабженную прибором ночного видения, способным увеличивать освещенность в сорок тысяч раз. Профессионал, обладающий таким снаряжением, может пристрелить комара на расстоянии в двести пятьдесят ярдов при свете одинокой звезды.

Но Джонни не был профессиональным стрелком, он был всего лишь способным любителем. Винтовка «стаер-манлихер» для него была слишком громоздкой, и выстрел оказался не очень точным. Джеральд Гуттерман вышел из дома в одиночестве, жена не целовала его на прощание, а крепко спала, приняв накануне вечером снотворное. Как потом выяснилось, единственным свидетелем начатой Музафером войны был Петер Ди Луира, двенадцатилетний разносчик газет. Он ехал на велосипеде, доставая из рюкзака очередной номер «Дейли ньюс», когда раздался выстрел. Пуля вошла судье в ключицу, отскочила, как бильярдный шар, от ребра, поднялась по трахее в голову и взорвалась с такой силой, что оба глаза судьи отлетели на морскую траву газона. Там они и лежали, как два изумруда, до тех пор пока часом позже не появился Моррис, кот Гуттермана, который нашел их и съел, не веря собственному счастью.

Все знают — рабочие дни бывают тяжелыми и легкими. Понятно, что все они не слишком веселы, но хорошо уже хотя бы то, что день быстро проходит. Бывают дни, когда на душе гадко так, что нужна хорошая доза виски, чтобы чуточку успокоиться.

Пятница двадцать третьего марта для Риты Меленжик, можно точно сказать, была из этой самой категории. В девять пятнадцать ее разбудил менеджер, она выползла из постели, не стала сопротивляться реальности, отраженной в зеркале, и в одиннадцать вошла в кафе, несмотря на то что накануне работала до двух ночи.

Сначала все шло гладко, но где-то час с небольшим спустя она столкнулась с посетителем, который так энергично жестикулировал, что опрокинул на нее поднос, уставленный пивом. Двадцать минут ей понадобилось, чтобы привести в порядок свои черные брюки — такие были положены всем официанткам, — но трусы остались влажными, а запах пива неистребимым.

Начавшийся вскоре дождь загнал в бар парней-строителей, шестерых украинцев, и тут началось. После бесконечных приставаний Рита не выдержала и решила просто не подходить к их столу. Тем временем один из них пересел за свободный стол, сделав вид, что разругался со своими приятелями, и, когда Рита проходила мимо с подносом пива и бутербродов, что есть силы оттянул ее по ягодице. Остальные сочли это чрезвычайно веселым, но тут Рита не выдержала и ударила обидчика по голове бутылкой кетчупа, отчего тот упал на пол, потеряв сознание. Его дружки вскочили, чтобы немедленно ответить, но тут их в свою очередь окружили полицейские — правда, на этот раз они были без формы, — которые знали о Рите и Мудроу. Им нетрудно было представить, как отреагирует сержант, если узнает, что у них на глазах пятеро пьяных украинцев куражились над его женщиной. Украинцы, только-только расставшись со своей тоталитарной отчизной, не стали искать справедливости. Они подхватили раненого приятеля и поторопились исчезнуть.

Однако владелец бара, Рамон Иглесиа, не стал вникать в ситуацию и заявил, что щипки и похлопывания по определенной части тела, в общем-то, входят в обязанности официантки, и не то чтобы эти знаки внимания следует приветствовать, но так вести себя с клиентами, особенно если клиенты еще в состоянии заказывать спиртное, не годится. Рита не очень-то помогла себе, обозвав Рамона мешком с дерьмом, и впервые за все годы работы услышала, что уволена.

Шел мелкий весенний дождик, и на улице ее настроение еще больше испортилось, когда она вспомнила о Стенли Мудроу, ожидавшем ее дома. Рита шла по Первой авеню, даже не пытаясь уклоняться от встречных пьянчуг. Она просто отталкивала их плечом, все время думая о Мудроу, представляя, как он сидит сейчас на кухне в одних трусах, а может, что еще хуже, в ожидании обеда разбирает пистолет, разбросав по своему обыкновению детали по всему столу. Эта его манера всегда бесила Риту, и к тому времени, когда она подошла к дому, она была готова раздавить бабочку, если бы та попалась на ее пути. И неудивительно, что, увидев обыкновенно одетого Мудроу, сидевшего за столом с бумагой и ручкой, она не смогла сдержаться:

— Какого черта ты там делаешь?

Мудроу обернулся с необычайно серьезным видом.

— Я пишу письмо.

— Письмо? Кому ты можешь писать письма?

— Энн Лендерс.

— Энн Лендерс. — Она чуть не улыбнулась. — Шутишь? Перестань, я не в настроении.

Мудроу пристально смотрел ей в глаза, лицо его почти вытянулось от сосредоточенности.

— Я не шучу. Я пишу ей раз в месяц. Раньше я писал «Дорогой Эбби», но пришлось бросить — она слишком консервативна.

Рита молчала. Она не сомневалась, что Мудроу разыгрывает ее, и снова повысила голос: