Чтение онлайн

В пятидесятых годах бруклинский район Вильямсбург был со всех сторон окружен другим, не менее нищим районом Бедфорд-Стейвезант, населенным неграми. Именно здесь, на Флашинг-авеню, где проходила граница между двумя районами, уличные банды собирались, чтобы совершить ритуал посвящения мальчика в мужчину. Тогда у них еще не было огнестрельного оружия, пользовались в основном бейсбольными битами, цепями и ножами. В ходу были радиоантенны — их скалывали с машин одним ударом, — которые пронзительно визжали, впиваясь в тело противника. В ночной темноте антенны были абсолютно не видны.

На западе и востоке Вильямсбурга издавна теснились крупные и небольшие предприятия. На этих заводах, заводиках, в мастерских работало большинство жителей Вильямсбурга. Но после войны около пятидесяти заводов закрылось, и в районе остались только гаражи и складские помещения, которые не отапливались зимой, не вентилировались летом, так что ни о каком местном профсоюзе и речи быть не могло.

Бруклинский Гринпойнт расположен севернее Вильямсбурга. Это рабочий квартал, где жили главным образом итальянцы и поляки, но в шестидесятых годах там появились первые пуэрториканцы, которые постепенно заняли весь район от Ист-Ривер до бульвара Мак-Гиннес. Без крови тут не обошлось: коренное население встревожило появление новых соседей, и, чтобы оградить своих жен и детей от латинос, людям случалось пускать в ход оружие.

Но у пуэрториканцев не было иного выбора. В Вильямсбург им пришлось переселиться под давлением другой этнической группы. Евреи-хасиды, которыми руководил раввин Шонберг, начали переезжать в Штаты вскоре после войны. Сначала они поселились в Нижнем Ист-Сайде на Манхэттене, где их поддержали соплеменники, уже давно там осевшие. Но Нижний Ист-Сайд в то время был заселен довольно плотно, хотя квартплата от этого не снижалась, а работу пойди поищи. К тому же большинство осевших там евреев открыто нарушали Закон Моисеев. Они не отказывались от свинины, а их дети общались с детьми неверных. Раввин видел таких евреев в Европе. Нового в этом не было ничего. Он решил, что еще одно переселение его народ переживет, и возглавил поход длиной в две мили через Вильямсбургский мост в Бруклин, в район, где никогда не было ни одного еврея.

Выглядели они странно, эти хасиды. Одевались в черные костюмы, болтавшиеся на них, и белые рубашки без галстуков. Казалось, что свои черные пальто они носят, не снимая, зимой и летом. Длинные неопрятные бороды с пейсами — впечатление, что они явились из вечности, независимо от намерения владельцев, — придавали им высокомерный вид, оскорблявший местных жителей. Хасиды учились в своих школах, ходили в свои магазины, покупали исключительно кошерные продукты. Их женщины в день свадьбы брили головы, носили длинные платья и толстые чулки, воплощая собой асексуальность, что смертельно оскорбляло испанских девушек и их приятелей. Но было особенно возмутительно, что в районе, где с рабочими местами было довольно туго, они помогали друг другу в делах.

Понятно, что евреи сразу стали подвергаться обструкциям. Шпана из бруклинского гетто видела в них безоружных, а потому беззащитных жертв. Они не задумывались о том, что этим людям некуда уходить, что мир, в котором они жили раньше, сначала испепелил Гитлер, потом уничтожил Сталин, и единственное, что им оставалось, — умереть на улицах Бруклина. Будучи невеждами, местные бандиты не понимали и другого: эти люди пережили смерть своих близких, своих мужей и детей. Они видели, как вешают, расстреливают, забивают до смерти целыми семьями. На их глазах немецкие солдаты отправляли малышей в печь. Что им был теперь какой-то там хулиган?

Богатство пришло к ним быстро. Сначала они скупали мелкие склады и открывали на их месте мастерские — шили рубашки, вязали свитеры. Потом начали скупать дома улицами. Построили школы и синагоги, а для раввина — единственный на всю округу особняк. Дом окружали газон и белая стальная ограда, и для хасидов он был воплощением идеи оседлости. Раз уж им нельзя вернуться в Европу, если историческую родину не возродить, почему бы не способствовать идеям хасидов — и самим хасидам — в Вильямсбурге.

Двадцать лет не затухала здесь вражда, хотя проявлялось это, как правило, только на выборах. С точки зрения пуэрториканцев, у хасидов были две непростительные ошибки. Во-первых, они считали себя выше своих темнокожих соседей, а во-вторых, даже не пытались этого скрыть. Когда Рональд Чедвик начинал свою карьеру, Нью-Йорк уже тридцать лет пытался решить конфликт между этими этническими группами, но в моменты, когда оскорбления переходили в драку, городские власти ничего не могли сделать, кроме как развести противоборствующие стороны. Не сдавались только политики. В Вильямсбурге жили избиратели, черные избиратели, и с ними надо было считаться. Классическим примером и самой проблемы и ее решения стал проект жилого квартала Роберта Вагнера, где предполагалось построить около двухсот квартир за счет бюджетных средств. Такое произошло впервые за много лет, и борьба за возможность там поселиться началась еще до того, как со строительной площадки снесли старые постройки.

Главный аргумент был такой: что евреи богаты, все знают, а поскольку дома предназначены для бедных, евреев следует исключить из списка. В результате пришлось создать особую комиссию, призванную выяснить, кто бедный, а кто нет. Хасидская община в свою очередь возмущалась по поводу того, что теперь им придется жить бок о бок с латинос, с неверными. И городским властям пришлось чуть ли не всех полицейских евреев направить патрульными в квартал Вагнера.

Переговоры длились два года. Шли бесконечные собрания, на которых звучали самые разные доводы на испанском, на идише, на английском. Наконец пришли к решению, в котором никто никогда не сомневался: квартиры поделить поровну, так что на каждом этаже евреи должны жить в соседстве с пуэрториканцами, а то и с неграми. Политикам оставалось совершить дежурные визиты, приумножив свою популярность в районе, а также сфотографироваться для газет. Великое событие было назначено на десять часов утра в воскресенье первого апреля. На церемонии ожидались мэр, президент городского совета, глава округа, сенатор Герман Госалес и сам раввин Шонберг. Речи подготовили, журналистов пригласили и, чтобы никто не ушел раньше времени, объявили заранее о небольшом банкете в заключение торжества.

Естественно, история, связанная с кварталом Вагнера, вызвала огромный интерес прессы, и легко догадаться, что не осталась без внимания со стороны радикальных кругов «Американская красная армия». Другие, более многочисленные организации, как например, прокоммунистическая рабочая партия, направили своих представителей для участия в борьбе угнетенного меньшинства против еврейской общины. Музафер повел себя иначе, выбрав позицию в чем-то выжидательную. Масштабы сборища, которое ожидалось, вдохновляли заранее, и он уже позаботился о сюрпризе для присутствующих.

Работа началась с поездки в Нью-Джерси за оружием. Музафер возглавил экспедицию, взяв с собой Эффи Блум и Джонни Катаноса. Они приехали на автостоянку в Винс Ломбарди и, прождав три часа, нашли то, что искали. Джон Дэлки, водитель грузовика компании по продаже гальванизированных труб — а вмещает он двадцать две трубы размером полтора дюйма на двадцать футов, — вернулся в кабину после обеда и обнаружил там Эффи Блум в черных очках и взлохмаченном парике. С помощью кольта она заставила его сделать небольшой крюк к мосту Бэйонн, а когда он добрался до ближайшего телефона, Эффи бьгла уже в Бруклине. Она не привлекла к себе никакого внимания. Груз стоимостью двести пятьдесят долларов также не вызвал особого интереса со стороны полиции, хотя информация об угоне поступила вовремя и в течение суток номер машины фигурировал в полицейских сводках.

К тому времени грузовик был спрятан в бруклинском гараже, а номер заменен. Джейн Мэтьюс готовила бомбы сама, своими нежными ручками. Сначала трубы надо было забетонировать с концов, потом просверлить отверстия для подсоединения взрывателей и заложить взрывчатку. Провода Джейн подвела прямо в кабину водителя, где под сиденьем был спрятан часовой механизм. И наконец, сверху взрывчатку прикрывали гвозди — насыпалось фунтов тридцать. Так грузовик превращался в огромную противопехотную мину.

В восемь утра, за день до назначенной церемонии, Джонни Катанос отогнал грузовик в Бруклин. Была еврейская суббота, на улицах ни души. На углу Росс-стрит он выдернул из системы зажигания провод. Теперь мотор нельзя было завести. Джонни поворачивал ключ до тех пор, пока не посадил аккумулятор. Чертыхаясь, он прошел пешком четыре квартала к тому месту, где его ждала Тереза Авилес. Окрыленные успехом, они выехали на автостраду Бруклин — Куинс, а Вильямбург остался далеко позади.