Чтение онлайн

Большинство домов здесь построили в период между 1890 и 1915 годами, чтобы приютить миллионы иммигрантов из Восточной Европы. К концу Второй мировой войны большинство из них умерло или переехало на Лонг-Айленд или в Нью-Джерси, оставив район пуэрториканцам, которые приезжали сюда полноправными американскими гражданами. Однако вскоре они начинали понимать, что их жилищные условия улучшать никто не намерен, хотя большинство здешних строений напоминают пещеры. Квартплата, регулируемая законом, была такой низкой, что вообще не приносила прибыли. Многие домовладельцы оставили свои владения бродягам и наркоманам.

Все эти годы без всякой на то причины пуэрториканцы винили в своих бедах тех евреев — их было несколько тысяч, — что еще оставались здесь. Они жили в районе Гранд-стрит, который остальные жители называли не иначе, как еврейским гетто. И каждые восемь-девять месяцев какая-нибудь уличная банда решала дать евреям бой.

Новость довольно старая для Стенли Мудроу. Сам он не имел отношения ни к одной из этих этнических групп. Жители седьмого участка знали его как человека себе на уме. Он был беспощаден к преступникам, которых начинал преследовать, и когда выходил на охоту, то доставалось и посторонним. Но знали и то, что к нему всегда можно прийти за советом, что он вмешается, узнав, скажем, что бар миссис Перес постоянно грабят наркоманы, или вступится за сына Мела Липски, хотя тот сидит в ожидании суда по обвинению в подделке кредитных карточек, но ему несладко приходится в тюрьме, где его атакуют гомосексуалисты. Он справится и с этой проблемой, как решал многие другие, неуклонно идя к своей цели, забывая обо всем на свете.

Капитан Эпштейн еще не кончил говорить, а он уже думал о том, с чего начинать. Пожалуй, со спортивного клуба на Людлов-стрит — просторного зала с тремя-боксерскими рингами и грудой пропитанной потом экипировки. Из этого зала вышли три национальных чемпиона и один серебряный олимпийский медалист, не говоря о множестве профессионалов. Мудроу регулярно ходил туда заниматься боксом. Он дрался со всеми. Натянув спортивный костюм, он своей тушей нависал над новичком и позволял отрабатывать на себе любые удары, даже не пытаясь отвечать. Он топтался вокруг такого парня, уклонялся от его ударов, мог легонько заехать локтем в подбородок, отражал удар — и все это с грацией танцующего медведя. Мальчишки получали удовольствие от того, что колотили по чугунной громадине копа. В весовой категории, превышающей отметку в девяносто килограммов, никому никогда победить его не удавалось, но любой, кто хотел, мог оттачивать на нем удары в безуспешной надежде заметить хотя бы подобие боли на его лице. Как только он появлялся в зале, тренировки, которые шли во всех углах, прекращались, все глазели на стодвадцатикилограммового сержанта, вальсирующего с четырнадцатилетним мальчишкой. В такие минуты он не мог не вызывать улыбки. Здесь собиралась лучшая часть молодежи из гетто, самые дисциплинированные подростки с улицы. Они не ходили в информаторах, но ненавидели уголовников и боялись бессмысленной жестокости наркоманов, наводнивших Нижний Ист-Сайд. Вот они-то и подскажут Мудроу верную дорогу.

— Ну?

Мудроу поднял глаза и увидел, что Эпштейн пристально на него смотрит.

— Что «ну»?

— Стенли, о чем мы тут вообще говорим? — Эпштейн ударил ладонью по столу. Он никогда не забывал о том, как нужен ему Мудроу. — Ради Бога, займись делом на Гранд-стрит.

Мудроу пожал плечами.

— Да плевал я на этого Чедвика.

— Хорошо. — Эпштейн широко улыбнулся, уже не зная, как ему отделаться от сержанта. — Кстати, ты сказал федералам о греке?

Мудроу улыбнулся в ответ, пытаясь сообразить, как бы ему вытянуть из капитана еще бутылочку пива.

— Конечно нет, — ответил он.

Завод прохладительных напитков «Меледи», построенный в 1924 году, был давно заброшен: здание стояло на небольшом холме напротив школы графини Мур на Стейтен-Айленд. Сооружение было как бельмо на глазах местных жителей, комиссия по благоустройству города уже несколько раз принимала решение о его сносе, но денег на это никак не находилось. Завод стоял на Меледи-роуд, соединяющей Мерилл-авеню и Ричмонд-авеню. Со второго этажа открывался отличный вид на новый жилой район. Семейные домики появились тут всего три года назад, и дух новоселья чувствовался повсюду. Деревья были еще саженцами, аккуратно подстриженным аллеям еще только предстояло дотянуться до окон. Для воров это место считалось неподходящим: там было негде укрыться, но что такое кража на фоне убийства?

Ночью, когда Эффи Блум вела фургон по Меледи-стрит, все жители спокойно спали, приготовившись ждать годы, пока их район примет обжитой вид. Никто не видел, как она проехала по пустынному кварталу, никто не видел, как она остановилась у заброшенного завода. Эффи обернулась к сидящему сзади Катаносу.

— Удачи, — прошептала она, а он улыбнулся в ответ и выскользнул через заднюю дверь. В темноте он двигался уверенно, направляясь прямо во двор, ко входу в здание. Отогнув уже помятый подростками стальной лист обивки, он шагнул вперед.

Внутри завод представлял собой огромный зал высотой этажа в три, где находились станки. На бесконечной ленте конвейера все еще стояли пустые бутылки и валялись пробки. Остальное оборудование давно уже продали за долги, пол был усыпан битым стеклом. Джонни шел по нему совершенно беззвучно, раздвигая осколки носком ботинка. Он подумал, что, если кому и вздумается войти сюда вслед за ним, преимущество теперь у него: он услышит каждый шаг, а сам останется невидимкой. Грек шел медленно, держась рукой за стену, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться. Шагов через пятнадцать он услышал голоса со стороны лестницы и едва успел прижаться к стене, прежде чем перед ним пролетела зажженная спичка.

— Эй, закурим? — Голос был хриплым, глухим и принадлежал наверняка наркоману.

— Не хочу, я крутой.

— Чего? Крутой? Ты псих, а не крутой. — Затем послышался громкий, с хрипотцой смех. — Эй, да он спит. Эй, Джокамо, ты что, спишь? — Наступила тишина, которую вскоре нарушил звучный храп. — Совсем сдурел, спать тут улегся. Черт, у нас в кармане четыре-пять тыщ… Слышишь? Тыщ. Только за то, чтобы сидеть тут и ждать.

Джонни получил четкую и ясную инструкцию отложить операцию в случае непредвиденных обстоятельств. Музафер прочитал ему длинную лекцию о вреде импровизации.

— Изменение плана, — говорил он, — всегда является причиной действий, последствия которых невозможно предугадать. Истинный революционер должен отложить выполнение задания, потому что понимает, что победа все равно неизбежна, а удовлетворение собственных амбиций не идет на пользу общему делу. Все американцы хотят быть ковбоями, размахивают своим револьвером и забывают, что перед ними механическое чудовище с лазерным оружием, и, если неадекватно оценить его силу, оно раздавит вас, хотя бы для того, чтобы отметить это обстоятельство в своем отчете.

Уже через десять секунд Джонни смог опровергнуть все аргументы Музафера. Услышав голоса, он почувствовал, как кровь приливает к голове. Он осторожно наклонился и достал из футляра, прикрепленного ремнями к икрам, длинный охотничий нож. Джонни знал наркоманов Нижнего Ист-Сайда. Они могли очнуться, несколько минут покричать, а затем снова впадали в транс. Эти двое были для него пузатыми морскими свинками, брошенными в клетку к голодному удаву.

Джонни бесшумно приблизился к двум спящим бродягам. Подойдя к ним вплотную, он остановился и со всего размаху молниеносно вонзил клинок одному из них прямо в лицо. Ему было немного досадно — он не видел в темноте глаза жертвы. Затем Джонни снова ударил его ножом, на этот раз по горлу, вспоров артерии. Он почувствовал удовлетворение от хлынувшей на пол крови.

— Что ты там возишься?

Первый удар Джонни машинально нанес ногой. Наркомана шарахнуло головой о стену так, что он уже не почувствовал тяжести навалившегося на него грека, который перерезал ему горло от уха до уха. Джонни несколько раз повернул нож в ране. Он был счастлив. А ночь еще только начиналась.

Затем он снова принялся за дело, несколько охладив эмоции. Двигаясь на ощупь, оттащил тела под лестницу, вдохнув запах пыли и плесени. Покончив с этим, он начал медленно подниматься по лестнице на второй этаж. В начале коридора он остановился — пятнадцать шагов отделяли его от двери в кабинет. Джонни был спокоен, мышцы его расслабились. В детстве, которое прошло на улице, он одинаково боялся тюрьмы для малолетних и детского дома. Выжить — единственное, к чему он стремился.