Чтение онлайн

Свою силу, родившуюся в труде поколений, малыш принимает как должное, он не задумывается над ее источником. Впрочем, не задумываются и многие люди постарше.

Ребенок вырастет и захочет узнать, какая чудодейственная сила управляет движением спутника Земли, полетом самых совершенных летательных машин, какая сила вызвала к жизни полотна прославленных мастеров живописи, книги писателей, вдохновенную музыку композиторов. Тогда должно будет ему открыться, что это прежде всего сила человеческого разума и человеческой солидарности.

Прекрасные, драгоценные дары сложены у колыбели ребенка. Ему принадлежит вся Вселенная. Она принадлежит и всем другим детям. Что мог бы сделать один человек со всем богатством, унаследованным от поколений людей, если бы это богатство принадлежало только ему одному? Вселенной человек может владеть только вместе с другими людьми, — одному не справиться.

Итак, уже в первый день рождения, еще до рождения, ребенок получает в дар очень много.

Совсем иное дело, как он распорядится всем тем богатством, которое досталось ему в дар от старших поколений, от человечества. Умение распорядиться им, не растерять, не закопать в землю, а широко пользоваться и в то же время приумножать для себя и для всех людей — зависит от воспитания.

Человеческие чувства могут быть богатыми и бедными. Одни умеют наслаждаться прекрасным и находить в нем подлинную и глубокую радость, другие ко всему равнодушны. Одни умеют трудами своими, своим творчеством украшать землю, делать жизнь людей счастливее, другие же ее только засоряют и грабят.

С тех пор как повелась жизнь на земле и в эту жизнь вошел человек, способный мыслить и умеющий трудиться, жаждущий счастья, детей не только кормят, оберегают, но и воспитывают.

Что все дары Вселенной, если человек вырос, а у него нет к ним ключа? Воспитание — это ключ к богатствам Вселенной.

Ребенок всегда хорош, всегда мил.

Но всё в нем только предвидение, ожидание, замах.

Вот Кира стучится в какую-нибудь дверь большой коммунальной квартиры, к соседям. Это дружеский визит.

По тому, как он стучит, его сразу узнают. Но всё же, для порядка, спрашивают:

— Кто?

— Киа, — отвечает он, — Киа…

Слово «Кира» пока еще произнести невозможно.

Кира еще не умеет выразить себя в слове. Он выражает себя главным образом в поступке, в прямом действии. Так он выражает свои чувства, свои отношения, свой опыт.

— Ну какой еще там опыт? — говорит его отец. — Что Кира понимает?…

А между тем очень легко наблюдать, как появляется и закрепляется опыт у ребенка. Нужно только хотеть и уметь наблюдать, тогда можно установить, что один опыт дается ему как бы сам по себе, а вот другой он получает только с помощью взрослых, — это тот, к которому мы его ведем.

Первоначальный опыт ребенка — и тот, что получен им самим непосредственно из окружающей его среды, и тот, который он получает, когда мы его воспитываем, — может оказать влияние на всю его последующую жизнь, каким бы малозначительным этот опыт ни выглядел.

Интересно наблюдать за Кирой, когда он сталкивается с каким-нибудь явлением впервые. Вот он в первый раз в жизни увидел падающий снег. Вот в комнату проник первый весенний луч солнца, протянулся светлой полосой от окна. Кира пытается схватить его ручкой и смеется. Ничего как будто и не произошло, но появилась радость. Ее принес лучик солнца — тоненькая полоска, но такая особая, выделившаяся, светлая, пришедшая с такой высоты, с такого простора! И комната перестала быть тесной. И ребенок устремился за лучом света всем своим* существом. И глаз не оторвать от ребенка и луча.

Кира видит впервые в книжке картинку, рассматривает ее. На картинке человек. Кира протягивает ему ручонку. Он старается понять, чем этот человек на картинке отличается от настоящих людей.

Кира проходит мимо темной кладовой и рычит в темноту. Его никто, конечно, этому не учил. Откуда это пришло? Кого он хочет напугать? Должно быть, кого-то в этой темной кладовой.

Когда один из соседей умышленно через несколько минут проходит вместе с ним этим же путем, Кира не рычит. Он тянет его за руку и говорит:

— Свет!

Это слово он знает. Он знает даже, как нужно включить свет.

И вот кладовая освещена, — в ней нет никого, на кого следовало бы рычать. Затем они выключают свет и выходят.

Однако, когда Кира снова один проходит мимо темной кладовой, он опять рычит, пугает кого-то. Появляется всё тот же сосед, берет его на руки и включает свет. В кладовой, кроме них, никого нет. Там всё обычно, всё привычно. Проходит еще некоторое время, и малыш шагает мимо кладовой совершенно спокойно. На тайну пролито достаточно света. Некого пугать. И самому нечего пугаться.

* * *

Одно время нужно было во все глаза смотреть за тем, чтобы пришедший в гости Кира чего-нибудь не сбросил и чего-нибудь не рассыпал. Он притворялся, что совершенно не интересуется вашей чашкой, он смотрел в сторону, а затем одним быстрым движением сметал ее со стола на пол. Киру журили. В следующий раз он бросал на пол коробку с пудрой и с интересом наблюдал, как поднимается вверх ароматная белая пыль. Вот он сбросил на пол стеклянный абажур от лампы, — нет, не нечаянно, а нарочно. Спички он рассыпал часто, пока их не стали запирать. Если ему попадалась в руки книга, он ее рвал.

Что это, страсть к разрушению?

Нет, скорее страсть к узнаванию.

— Ах, Кира, Кира, — говорят ему взрослые укоризненно. — Как же так можно?

— Ах, Киа, Киа! — с той же укоризной повторяет малыш.

Как-то Кира, будучи в гостях у Ивана Яковлевича, соседа, разбил чашку. Тот стал его укорять, не очень строго. Но когда это повторилось и пострадала другая чашка, сосед повел себя более сурово. Он предложил Кире покинуть комнату и говорил с ним при этом совсем неуважительно:

— Ты не умеешь вести себя прилично. Если ты сейчас не уйдешь, я тебя выставлю!

Кира очень не любит это слово «выставлю». Он очень чувствителен к интонации. Есть слова, которым присуща своя интонация. Кира чувствует обидный смысл слова и отрицательно качает головой. Он не хочет, чтобы его выставили. Нет, не надо этого делать! Но лицо соседа сурово. Вина несомненна. Что же поделаешь?! Кира уходит сам.

Всё время оглядываясь, идет он, маленький, по большому коридору, ожидая, не позовут ли его обратно, не подадут ли знак какой-нибудь.