Чтение онлайн

— Самое удивительное здесь то,— продолжал Хенрикссон,— что я действительно думал обо всех тех домах. Они прямо будто меня преследовали, и я их в самом деле ненавидел. Но взрывать не взрывал. Никак не могу уразуметь, что же все-таки произошло. И откуда этот динамит? Просто в голове все перемешалось.

— А какие у них против тебя доказательства?

— Да болтают все о каком-то удобрении, да о сыре, и еще о сумочке какой-то плетеной. Плетеная сумка... А кто же это мог взять мою собственную плетеную сумку? Ничего не понимаю.

— Тогда порядок. Говори только, что ты ничего не понимаешь. В конце концов, они просто не посмеют тебя взять и засадить. Слышал ли кто, чтобы директор бюро сидел в Лонгхольменской тюряге, а? Нет, такого еще не бывало. Можешь быть спокоен. Это нас, простых смертных, сажают почем зря. Но уж никак не таких важных шишек, как ты.

— Я всегда старался исправно выполнять свою работу. Всегда был пунктуален и аккуратен. Почему же все это должно было случиться именно со мной? Нет, они меня просто преследуют. Сначала дают самую что ни на есть незаметную должность, а теперь вообще пытаются посадить за какие-то взрывы. Я же не взрывал. Это наглость, это, наконец, жестоко с их стороны! Я поступал только так, как мне приказывало правительство. За все законы несут ответственность только правительство и риксдаг. Никто не может выставить против меня ни одного обвинения, никто не может привести случай, когда я поступил хоть в чем-то против правил. Я всегда делал только то, что правильно, всегда добросовестно следовал всем правилам. И все-таки они меня преследуют, утверждают, что я отсылал беженцев обратно в Германию, но ведь так именно было сказано во всех инструкциях. А я делал только так, как велели инструкции... И все-таки они стараются меня засадить, пытаются схватить меня, и еще спустя целых двадцать пять лет они все продолжают меня преследовать... И получается, что дельный и добросовестный директор бюро в государственном учреждении не имеет никакой защиты от негодяев...

— Так, так, так,— прервал его сосед с нар.— Действительно, иногда чувствуешь себя как раз так, как ты говоришь. Ты считаешь, что ты такой умный, и такой ловкий, и благородный, и ничего с тобой поэтому не может случиться. Спустись на землю. Я такой же благородный, как ты, должен тебе заметить, и если ты это поймешь, то перестанешь трепаться о многих вещах, которые ты себе воображаешь. Если бы ты узнал, что мне пришлось испытать на своей шкуре и что пришлось увидеть, так понял бы, что тебе еще повезло.

— Вы преступник,— сказал Хенрикссон.— Вы не должны сравнивать меня с собой. Я государственный служащий. А вы являетесь врагом государства. Я поступаю правильно. Вы поступаете неверно.

— А сколько было в твоей жизни баб? Давай поспорим, что немного. Пока ты там рассиживаешь со своими паразитскими законами да правилами, я на вольной воле и живу на полную катушку, понятно это тебе? Ты вообще-то когда-нибудь жил? Была у тебя когда-нибудь разлюли- малина? Мне просто интересно.

— А что делают, когда «разлюли-малина»?

— A-а, тебе все-таки стало интересно, а? Ну так вот, перво-наперво надо обзавестись монетой. А потом надо обзавестись девахой. Ну и выпивкой, конечно. Хорошая девочка да хорошая выпивка — вот у тебя и есть разлюли-малина, понимаешь? Настоящая разлюли-малина. Тогда ты забываешь всех, кто тебе портит кровь, всякие там правительства, риксдаги, правила и всякие заговоры в международном масштабе. И это самый что ни на есть хороший способ, какой только существует на свете.

— Обычно я стреляю ворон по субботам...

— Может быть, это тоже разлюли-малина. Нужно будет как-нибудь и мне попробовать.

— Надеюсь, вы этого не сделаете. Здесь требуется чувство ответственности, понимаете ли, чтобы заниматься таким делом. Нужно быть очень осторожным и точным.

— А ты думаешь, я не могу быть осторожным и точным, а? Посмотрел бы ты, как я подкрадывался и шастал кругом, как делал разведку перед последним налетом.

Петер Сюндман сидел терпеливо и прислушивался к тому, что говорилось в соседней камере. Ему стало теперь казаться, что между заведующим бюро и взломщиком имелось какое-то сходство. Оба они нашли для себя свой мирок, свой особый мир, в котором теперь существовали. Мирок директора бюро составляли законы и правила и вороны. Мирок вора составляли «монета», девочки и выпивка. Мирки эти были различны, но одновременно и похожи. Каждый из них стоял совершенно особняком и был абсолютно изолирован. Каждый из них, и вор и директор, были замкнуты в своем маленьком пространстве.

«Наверно, и у нас, у всех остальных людей, то же самое,— подумал Сюндман.— Но неужели так должно быть? Неужели никогда не вырваться из того пространства, в котором ты оказался? Неужели никогда оттуда не выбраться, не стать свободным?» — думал Сюндман, шагая к себе домой.

Была суббота, девять часов утра, когда директор Хенрикссон нажал на кнопку вызова. Через несколько минут явился дежурный надзиратель и открыл дверь. Хенрикссон сидел молча, угрюмо, пытаясь сохранить на лице мину, достойную директора бюро даже после ночи, проведенной в тюрьме предварительного заключения.

— Я хочу поговорить с господином инспектором полиции Петером Сюндманом,— сказал Хенрикссон.

— Так.

— Это важно.

— Сегодня суббота. Возможно, у него выходной.

— Вы знаете, в чем меня обвиняют?

— Субботний взрывальщик вы.

— Вот именно. Но я невиновен. И потому хочу переговорить с Сюндманом.

Человек с нар вмешался в разговор:

— Я тоже невиновен. Я тоже хочу поговорить с господином Сюндманом.

— Сиди и помалкивай,— сказал дежурный надзиратель. Потом он обернулся к Хенрикссону:— Вы хотите поговорить с Сюндманом. Потому что вы невиновны.

Человек с нар опять вмешался в разговор:

— Я должен помалкивать. И потом ты меня называешь на «ты». А этот малый, так он тебе и «вы», и директор бюро, и вообще уж такой благородный, что дальше некуда?

— Не перебивай меня больше, а то я переведу тебя в другую камеру,— сказал дежурный надзиратель.

— Давай, переводи. А то этот директор все меня перевоспитывает. Мне это совершенно ни к чему.

Дежурный надзиратель опять повернулся к Хенрикссону.

— Разве вы не могли сказать Сюндману вчера, что вы невиновны?

— Боже, неужели вы не понимаете! — воскликнул директор бюро.— Ведь сегодня же суббота!

— Ну и что?

— Это день, когда должен произойти следующий взрыв!

— Если вы невиновны, так он действительно произойдет.

— Я не только невиновен. У меня есть сильное подозрение относительно того, кто виновник. Поэтому я и хочу переговорить с Сюндманом.

Надзиратель заколебался, потом произнес:

— Олл райт. Попытаюсь поймать Сюндмана.

Петер Сюндман только что проснулся, когда надзиратель позвонил ему домой. Теперь, когда следствие можно было считать оконченным, наконец-то он мог себе позволить немного расслабиться. Давно он не спал утром так подолгу. И теперь ощущал во всем теле легкую приятную лень.

И как раз в эту минуту зазвонил телефон.

— Подожди, я сбегаю,— сказала Виола.— Из полиции! — крикнула она Сюндману.

Сюндман подошел и взял трубку.

— Я должен уехать,— сказал он.— Но скоро вернусь. Часика через два-три.

Тогда на обратном пути купи в метро молока,— сказала Виола.— Посмотри в холодильнике, сколько там осталось.

— Хорошо, так и быть.

Сюндман задумчиво сидел в вагоне метро. Девочка-подросток на противоположной скамейке отсутствующим взглядом смотрела в окно на стены туннеля. У нее были светлые волосы. Брючный костюм в серую клетку, белый плащ из искусственной кожи.