Чтение онлайн

ка, услышанных мною у него дома в Праге в феврале 1990 года, учитывая,

что они, на мой взгляд, дополняют его свидетельства, хранящиеся в архиве

Института истории Чехословацкой Академии наук.

«Я напомнил Пономареву, что мы делегация Чехословакии, и каким должен быть

протокол, решать должны также и мы, иначе не будем подписывать. Он пожал плечами:

“Это как хотите, можете сидеть здесь хоть три года”. Я не удержался: “Мы готовы сидеть

вечность, можете и дальше решать наши проблемы без нас. Вы же вошли в нашу страну,

не спрашивая нас. Хотелось бы только знать, что без нас в Чехословакии вы будете де-

лать?”

“Ладно… договоримся!” – сказал Пономарев» 31.

«Обмена мыслями не было, материалы передавали друг другу через помощников.

Вконец измотанные, мы собрали президиум ЦК, соглашаясь не тянуть время и подписать

протокол, чтобы не медля ни минуты возвращаться домой. Перед тем, как войти в зал,

где намечалось подписание, мы увидели свежий номер “Правды”. Редакционная статья

на первой полосе привела нас в ярость. Руководство нашей партии во главе с Дубчеком

называлось “правооппортунистическим”, за все случившееся вина возлагалась на нас. И

это перед подписанием совместного документа о добрых намерениях! “Самая большая

подлость, какую могла сделать КПСС нашей партии!” – горячился Дубчек. Смрковский

настаивал, чтобы в такой обстановке мы вообще не подписывали протокол. Но решили

успокоиться, не срывать подписание. Мне поручили выступить и сказать, что с советской

стороны это непорядочно.

Я набросал тезисы, члены президиума ЦК согласились (кроме Индры, он все эти

дни лежал с головной болью). Наконец, нас торжественно приглашают в зал, по углам

кино- и фотокорреспонденты. С руководством КПСС мы здороваемся холодно, без обыч-

ных ритуальных объятий. Ледяная гора между нами растает не скоро. Мы молча садимся

напротив друг друга: советская делегация и чехословацкая. Брежнев сухо спрашивает:

“Как пройдемся по тексту: по страницам, по пунктам?” Меня берет оторопь: у нас дома

миллионы людей в неведении о том, что происходит, многие плачут, дорога каждая ми-

нута, а мы тут обсуждаем, так пройтись по тексту или иначе… Не понимаю, как могут

коммунисты относиться к чужим судьбам с такой великодержавной спесью. Мы чувству-

ем себя униженными. Только от чужой державы народ испытывает самые страшные

унижения.

Я начинаю по-чешски. Подгорный кричит: “Ты прекрасно знаешь наш язык, говори

по-русски!” Отвечаю, что говорить буду на родном языке. Приводят советского перевод-

чика.

Стенограмма будет кем-то отредактирована, некоторые моменты окажутся опу-

щенными, в том числе о публикации в “Правде”. Я назвал статью грубым выпадом про-

тив нашей партии и Дубчека. Наше руководство, продолжал я, которое сейчас в зале,

расценивает это, как нож нам в спину. Ведь статья будет тотчас переведена у нас, и народ

откажется понимать свою делегацию в Москве. Народ будет нас осуждать, тем не менее,

мы готовы поставить под протоколом свои подписи, быстрее вернуться домой, не допу-

стить кровопролития, спасти то, что еще можно спасти.

Косыгин зашептался с Брежневым и с Подгорным… “Мы не можем отвечать за

каждую статью в газете, – сказал Брежнев. – У нас свобода печати”.

Накануне Дубчек нам говорил, что не будет выступать, но вдруг я почувствовал ря-

дом какое-то бормотание, русские слова… Это был Дубчек. Все с удивлением смотрят на

него. Он говорит, не поднимаясь с места, резко и страстно.

Нам обоим отвечает Брежнев, тоже не выбирая слов. Он сомневается, можно ли в

таких условиях подписывать протокол, и направляется к выходу. За ним поднимаются

другие члены советской делегации, к ним примыкает Свобода.

Мы не представляем, как быть дальше. Я сижу и думаю: за столом люди одного

поколения, а совершенно не понимаем друг друга. Некоторое время спустя советская

делегация возвращается, и мы снова занимаемся протоколом.

Чехословацкой делегации удается убрать из протокола упоминание о контррево-

люции, отвести утверждения, будто ввод войск в Чехословакию оказался оправданным и

что причиной ввода была угроза со стороны западного империализма. Несмотря на со-

противление советской стороны, в тексте остается важная для нас ссылка на Программу

действий (принятую на апрельском пленуме ЦК КПЧ) как основу будущей политики пар-

тии.

С чехословацкой стороны тоже требовался компромисс. У чехов больше нет сил,

хотелось все бросить и скорее домой. В одну из горячих минут в комнату заглядывает

Свобода. Он вне себя: “Вот вы тут второй день болтаете, а где работа, где результат? По-

ра возвращаться домой, хватит спорить до бесконечности!” Мы действуем механически,

уже мало что понимая, как во сне. Все девятнадцать членов делегации быстро подписы-

вают протокол, включая пункт, который до конца жизни застрянет занозой в совести

каждого – о признании Высочанского съезда недействительным» 32.

Трудно поверить, что Брежневу так уж важно было добиться подписания «москов-

ского протокола» как документа, регламентирующего отношения двух стран в обозри-

мом будущем. Он с самого начала не мог простить чехам своеволия, попыток уклониться

в сторону от общего пути, упрямого непослушания ему, лидеру великой державы, с кото-

рым считались главы других стран Восточной Европы, постарше и поопытней чехосло-

вацких реформаторов. По словам Черника, Брежнев «сделал невозможным свободные

выступления для всех наших представителей, кроме генерала Свободы. Он прерывал, не

давал закончить мысль, высокомерно отмахивался... Брежнев хотел добиться, чтобы об-