Чтение онлайн

— Он принадлежит нашей деревне уже многие годы, — доказывали земледельцы.

Но вы же не живете там. Воды там нет, поэтому ддя вас он не представляет никакой ценности. А рыбакам он поможет увеличить добычу губок.

— Благородный царь, — сказал старейшина деревни, — летом, когда у нас всё засыхает от зноя, мы выпускаем туда своих овец и коз. Не будь этого острова, мы потеряли бы большую часть скота.

— В таком случае поделите остров между собой. Пасите там ваших животных, а вдоль берегов рыбаки соорудят свои хижины и поселятся в них на сезон лова.

— Но ведь нельзя же изо дня в день питаться одной рыбой, — осторожно возразил старик. — Я думаю, они будут воровать у нас овец и коз — искушение слишком велико. Наверняка они не смогут устоять. Каждый месяц мы будем недосчитываться четырёх или даже пяти животных.

Он снова почтительно поклонился и сказал, что бессмысленно доставлять на остров небольшие стада, чтобы они пережили летнюю засуху, если к осени все козы окажутся съеденными рыбаками.

— Вступись за справедливость, встань на сторону закона. Ты не вправе потворствовать воровству!

— Что со мной такое? — спросил я позже одного писца, которого уважал за его усердный добросовестный труд. — Когда я принимаю какое-нибудь решение, мне приходится долго раздумывать, верно ли оно.

— Размышление — это диалог души с самим собой или с кем-то другим, — ответил он.

— Мне, царю, полагается быть справедливым, но что есть справедливость, где истинная правда?

— Руководствуйся главными добродетелями, тогда тебе будет легче, — посоветовал он. — Над всем стоят справедливость и порядочность. Они должны стать основой для жизни любого общества.

Некоторое время я молча наблюдал, как он вырезает буквы на глиняной табличке.

— Ты продолжаешь писать древним критским шрифтом? — спросил я.

Писец снова кивнул.

— Когда ты прибыл, благородный царь, ты повелел пользоваться вашим шрифтом, говорить на греческом языке. Мы стараемся, но это даётся нелегко.

— А где ты достаёшь папирус ?

— У одного египетского торговца. Обычно я беру такие высушенные листы — они обходятся дешевле. А торговцы предпочитают небольшие глиняные таблички.

— Для кого ты ещё пишешь здесь, во дворце?

— Для управляющих, смотрителей. Поскольку не все жрецы умеют писать, я работаю и на них. Нередко ко мне приходят торговцы, поскольку они особенно нуждаются в записанных сведениях. — Он покачал головой и заметил: — Жизнь подобна рынку: одни приходят снискать почёт и славу, другие намерены покупать и продавать, и только самые благородные, самые свободные являются полюбоваться.

— Многим приходится так тяжко трудиться, что у них нет времени даже взглянуть на цветок. Если бы мне удалось изменить это! Чтобы столько людей не жили, словно в тюрьме.

— Плоть — это могила души, — сказал писец, — а мир — тюрьма, из которой нельзя выбраться по собственной воле, поскольку мы не принадлежим себе, мы — собственность богов. Беды, страдания и боль, которые мы переносим, не более чем возмездие.

— За что? — озадаченно спросил я.

— Мы расплачиваемся за грехи наших отцов, — серьёзно ответил он.

— Почему дети должны отвечать за ошибки и слабости родителей?

— Потому что так угодно богам. Мне, например, приходится расплачиваться за своего деда, который отличался небрежным отношением к труду. От него я унаследовал недостаточную тщательность в написании букв. Я пытаюсь бороться с этим. Горечь, которую я испытываю от сознания того, что написал нечисто, — вот цена, которую мне приходится платить. Прости, царь, но и в твоём характере есть, кажется, черта, которая тебя удручает...

Я сообразил, что он имеет в виду приступы моей ярости, унаследованные от отца. Я задумался и вынужден был признать, что крайне чувствителен к женской красоте. Я нередко вспыхивал, как солома, и горел ярким пламенем, чтобы уже на следующий день догореть и превратиться в пепел. Некоторых я любил всего одну ночь, а потом их постигла судьба цветов в саду, которые не получают ни света, ни воды.

— Но Риана для меня словно жертвенный огонь! — громко воскликнул я.

Понял ли он смысл моих слов?

— Говорят, благородный царь, — прошептал он, будто опасаясь посторонних ушей, — что верховная жрица должна вскоре стать царской жрицей, но Манолис чинит ей препятствия. Хотя он и критянин, многие недолюбливают его. Отзываются о нём плохо.

Я не переставал думать, каким образом оставить остров рыбакам на летний сезон для ловли губок. И поэтому вновь посетил их деревню.

Неужели ныряльщики опять узнали о моём приезде? Навстречу мне выбежала Дурупи. Если не считать узкой повязки на бёдрах, она была совершенно голой.

— Я знала, что ты приедешь, Минос! — счастливо воскликнула она. — Мы как раз собираемся нырять... Хочешь посмотреть? Ну, пожалуйста!

Я кивнул, восхищённо разглядывая её загорелую стройную фигуру.

— Сегодня тебя интересуют самые красивые или самые умелые ныряльщицы?

Как мужчине мне были бы милее самые привлекательные, но как царь я изъявил желание посмотреть на самых умелых.

— А разве существует разница? — спросил я.

— Разумеется. Самые красивые молоды. Но они многого ещё не умеют. А самым опытным обычно за тридцать.

— Я слышал, будто ныряльщицы рано отцветают и быстро умирают.

— Разве ты не видел женщин на берегу? Мы погружаемся с шестнадцати лет и занимаемся этим максимум двадцать лет.

— Почему в море у вас ныряют только женщины и девушки, а мужчины — никогда?

— Потому что мы выносливее. Если мужчина пробудет в воде около двух часов, то едва не погибает от холода.

К тому же женщины способны дольше задерживать дыхание. И мы спокойнее.

Вскоре я увидел всё это собственными глазами. Самым красивым ныряльщицам не было и двадцати. Своими крепкими загорелыми телами они больше напоминали богинь и жриц, нежели тех, кому приходилось тяжко трудиться.

На этот раз я наконец понял, что у мужчин свои обязанности, требующие определённых познаний и добросовестности. Самые важные сведения давала верёвка, которую ныряльщицы обвязывали вокруг бёдер. Рывок означал, что у ныряльщицы кончился запас воздуха, более резкий — что её жизни угрожает опасность. В этих случаях только быстрая реакция мужчин могла спасти девушку.

На волнах повсюду покачивались лодки, в которых находились одна-две девушки-ныряльщицы. Вблизи берега глубина моря составляла десять — пятнадцать футов, дальше — тридцать, а то и пятьдесят, если не больше. Вглядевшись в морское дно, я различил заросли морских водорослей.