Я не Поттер!
Шрифт:
Да и почерк – чужой.
Ясно было одной, за этой неуклюжей попыткой, призванной сыграть на моей неопытности, последуют другие – гораздо более сложные. Я решил в своей жизни много задач, усовершенствовал достаточно рецептов разнообразных зелий, вес ингредиентов в которых шел на сотые доли грамма, и хорошо себе представляю, что значит точный расчет. Здесь им не пахло и в помине, здесь пахло ерундой, и только.
Но именно этот распроклятый во всех смыслах сверток убедил меня еще раз – директор не хочет моей смерти. Хотел бы, убил давно и незаметно, не стал бы сдаваться министерству и отправил покойного Моуди в школу с конкретной задачей, а не так, лишь бы мы поняли, как он неравнодушен к борьбе с Тем–Кого–Нельзя–Называть. Однако у меня складывалось впечатление, что он не только равнодушен, но и преступно бездеятелен. Смерть аврора, если старик допускал такой поворот, должна была быть воспринята нами, как очередной шаг к победе, распростертую дорогу к цели, но только осмыслив предсмертные слова Аластора я понял, что все совсем не так.
С той самой ночи я больше не вздрагиваю по ночам от каждого шороха, с той самой ночи я вообще не сплю. Как можно заснуть, когда понимаешь, что тебя водят за нос, а ты даже не можешь поделиться подобными мыслями со своим учителем?
«Многоуважаемый Лорд, а вы знаете, кажется, нас надули…»
Сложно предположить, что ответом мне послужит широкая улыбка и возглас «как мило!» Тем более я понятия не имею, как именно нас надули, хотя и догадываюсь, что очень просто. Мне не хватает магловской логики, такой, как у Грейнджер, к примеру. И ночами, мысленно вырисовывая буквы неказистого пророчества перед глазами, я перечитываю его раз двести, но не то что не засыпаю, а начинаю скрипеть зубами от злости и хватаюсь руками за раскалывающуюся от размышлений голову.
Немудрено, что Виктор, мой временный сосед по спальне, назначенный мне старостой и без моего участия, считает меня кем-то вроде забавного местного сумасшедшего, и не устает удивляться, как это я умудрился столько раз Волдеморта одолеть. Ведь не будь у меня Хельги, я бы и мантию навыворот одевал!
— Гарри, просыпайся. Светает уже! – именно эти слова он считает своим долгом проорать мне на ухо ровно в пять утра.
Вот именно – светает. Не «светло», не «солнце взошло» и не «петухи пропели», а именно светает, что означает, что за стенами замка еще царит обычная ночь!
Черт бы побрал Крама вместе с его школой и здоровым образом жизни…
Ему явно не приходится думать над исходом Второй войны и потеть ночами от непонятного страха. Максимум, на что он способен потратить имеющийся у него зачаток разума – это схема квиддичской игры, выбор подходящей обуви для пробежки и бездумное заучивание какого-нибудь боевого заклятия. Причем последнее – только ради турнира. Добродушный до противности, серьезный до невозможности и благополучный до моей самой черной зависти.
В самое первое утро вместе с моим болгарским соседом, я неосторожно приоткрыл один глаз, заинтересовавшись щелчком открываемого чемодана, звуками отодвигаемых стульев и громким фырканьем из душа, похожим на лошадиное. Как оказалось, Крам еще и любитель закаливания!
— Не спишь? – спросил он, выйдя из ванной с перекинутым через плечо полотенцем. – Ни утром, ни ночью?
Я не закрыл глаз, а захлопнул, и зажмурился так, что физиономию перекосило. По всему, это интуиция пыталась мне что-то сказать, предупредить своего нерадивого хозяина.
— Нет, так не пойдет, парень. Буду тебя оздоравливать! – обрадовался он непонятно чему, набрал в рот воды из стакана и оросил меня ею, словно я какой-нибудь чахлый цветочек. – Спать крепче будешь, — заявила дылда на полном серьезе. – Одевайся.
Отплевавшись и обсушившись наволочкой, я ошибочно предположил, что совершая пробежку, смогу подружиться с Крамом, узнать его лучше, но выпустил из виду главное – я не умею бегать. Вторая главная проблема – у меня нет спортивной одежды. Ну а третья — желающих подружиться с Виктором и без моей персоны столько, что я со своим желанием оказался в самом конце очереди, как самый неинтересный персонаж в жизни Виктора. И в самом деле, куда приятнее дружить со всеми лицами женского пола, чем с непривлекательным, бледным и скрипящим по ночам зубами парнем. Просмотрев как-то за обедом мысли Крама, я чуть было тыквенным пирогом не подавился – он меня еще и жалел!
В связи со всеми вышеперечисленным, частенько наша рассветная процессия выглядела весьма необычно. Первым, одетым в короткие шорты и простую серую майку, бежал Крам. За ним, таким спокойным и гордым своим спокойствием, неслось десятка два щебечущих девчонок. И уже далеко позади, задыхаясь от нехватки кислорода, плелся я, одной рукой поддерживая спадающие шорты великого Крама, а второй схватившись за бок, сила покалывания в котором вызывало у меня галлюцинации вроде звездочек перед глазами.
Совсем худо становилось, когда Виктор останавливался, оборачивался и тоном заботливого отца семейства горланил над головами поклонниц:
— Гарри! Не отставай! Еще два круга!
— Два круга позора… – бурчал я и махал тренеру, демонстрируя свою живучесть и силу воли.
Убедившись, что я не труп, парень продолжал месить ногами песок у кромки черного озера и любоваться кроваво–красным рассветом. Совсем не сразу, где-то на четвертый день измывательств над моим организмом, я заметил, что мы уже не наматываем круги вокруг холма с хижиной Хагрида, а бегаем взад–вперед исключительно по берегу этого самого озера. Столь интересное открытие я сделал, догнав мускулистую фигуру болгара, но свершилось подобное чудо лишь благодаря тому, что парень застыл, как вкопанный, и… Грейнджер!
Я со всей дури врезался в спину Крама, пока тот приветствовал тройку грифиндорцев, рассевшуюся неподалеку от нас, на небольшом холмике и в легкой дымке тумана. Единственным бодрствующим индивидуумом среди них всех являлась именно Гермиона, демонстративно уставившаяся в книжку сразу же, как только я её заметил и, понятное дело, оценив ситуацию, подмигнул. Финниган и Долгопупс сладко посапывали на обеих плечах заучки и добросовестно выполняли роль алиби.
Честно говоря, было в этих пробежках по сырой земле что-то такое… свободное. Иногда хотелось вот так вот взять и убежать за горизонт, чтобы никто и никогда не настиг, или еще лучше – улететь. Но обязанности есть не только у сторонников Альбуса, мои вот уже ни в какой список не помещались, надежно притягивая меня к земле, и не скинуть, ни сбежать от них — догонят. Кто гонится за Гермионой, Виктором, и теми двумя? Да никто! Они свободны, как ветер!
Моя несмелая полуулыбка исчезла, словно её и не было, а в груди загорелся огонь, но не от изнуряющего бега, а злости. Я рванул вперед, не разбирая дороги и путаясь в собственных ногах. Холодная вода проникала в мои мокасины, её брызги охлаждали мое разгоряченное тело, но ничто не могло охладить мой разум, я летел со скоростью стрелы, оставив Виктора далеко позади, и задыхался от морозного воздуха, ударявшего мне в лицо, словно это не воздух, а ураганный ветер.
— Остановись! – кричал Крам. – Стой!
Конечно, такой спортсмен, как болгар, догнал меня уже через полминуты, схватил за плечо и резко развернул к себе на полном ходу. Мы упали на землю, и во время падения я нечаянно заехал парню локтем прямо в нос, разбив его в кровь. Откуда-то со стороны донесся писклявый вопль Гермионы и нечленораздельные угрозы только–только продравшего глаза Симуса. Виктор смотрел мне в глаза, вытирая льющуюся в рот кровь открытой ладонью, и смотрел без злости, а так, немного удивляясь.
— Ты псих, Гарри. Какого понесся впереди ветра? А если бы что сломал? Меня виноватым сделать хотел?