Чтение онлайн

— Охренеть ты, Ельникова, невеста. Заневестилась на пару десятков лет, — хохотал Петров, довольный, что ему удалось расшевелить бывшую.

— А знаешь что? Я взяла бы твою фамилию наудачу. Только не так, как в прошлый раз. Теперь я хочу двойную фамилию.

— Петрова-Ельникова? Больно мудрёно звучит, — широко улыбнулся её будуще-бывший муж.

— Нет, гораздо проще. Ельникова-Петрова, — Ельникова выглянула из-за спинки дивана с лукавой улыбкой. — Просто, правда?

— Когда всё закончится, — сказал ей муж, — я возьму отпуск на две недели, и мы поедем на Гавайи, на Большой Остров, в Хило. Снимем там бунгало подальше от всех. Днем — национальные парки, вулканы и тропический лес. С вечера до утра — ты в моих объятиях, настолько далёкая от эмансипации и феминизма, насколько это возможно. Сплошной патриархат, домострой и сексизм. Идеально послушная жена при консервативном супруге. Единственное, что останется прогрессивным, — формулы в твоей голове. Как тебе?

— Это… самое привлекательное свадебное путешествие, которое можно себе нарисовать, — призналась Ельникова, вставая и натягивая одежду. — Сколько в тебе энергии, любимый! Ты мог бы ещё с молоденькими девчонками спать.

— А я и сплю с молоденькой, — усмехнулся Петров. — Четыре года разницы — это целая жизнь.

— Ха!

— Доживи до шестидесяти, драгоценная; тогда и поговорим.

Петров не очень жаловал молодой попсовый проспект Лас-Вегас Стрип, поэтому остановился в старой части города — Фримонте, где они и расписались в исторической «Плазе». От него не укрылось, что с самого начала их поездки жена была не совсем с ним; она снова очутилась в каком-то своём кошмарном мире, из которого ему постоянно приходилось её вытаскивать. Вечером она вдруг болезненно оживилась, пришла в нездоровое возбуждение; Петров в тревоге спросил:

— Лена, что происходит?

— А вот теперь, когда ловушка захлопнулась, я хочу рассказать тебе всю правду.

Ельникова была натянута, как струна; она пыталась шутить, но по любимому Авдотьиному выражению «а вот теперь…», после которого обычно на студенческом форуме следовали страшные угрозы, заставлявшие Юну замирать перед экраном, он понял, что сейчас жена сообщит что-то действительно плохое.

— Не хотела говорить раньше… вдруг ты не переспал бы со мной, не женился бы, — голос Ельниковой сделался неестественно тонким, готовясь сорваться на плач. — Но и не сказать не могу. Не могу больше в себе носить. Володя… я однажды… через год после того, как Марина пропала, как её от нас забрали… Я убила волшебство… и сама себя уничтожила. Поэтому ушла.

— Можно без метафор? — поторопил Петров. Сердце противно заколотилось, опять стало трудно дышать.

— Помнишь, мы попытались возобновить что-то… ну, в постели… не понимаю, как так получилось, мы же предохранялись… кажется…

— Не кажется, — хмуро подтвердил Петров.

— Не знаю, как, но… я забеременела. И эту беременность прервала.

Глава 19. Лас-Вегас и четвёртый пострадавший

Петрову показалось, что его с размаху шарахнули по затылку бревном — он даже на какую-то долю секунды лишился сознания.

— Эллеонора… почему?

— Да потому что, — быстро заговорила та, боясь, что храбрость иссякнет, и сил высказаться не хватит, — ты сам сколько раз мне сказал — после произошедшего какая из меня мать? И был прав! Я отвернулась от коляски! Не потянула бы я нового младенца и новую коляску. Не вытянула!

— Значит, ему сейчас могло бы быть почти двадцать два… Ребёнку, который мог бы стать утешением… — пробормотал Петров, пытаясь осмыслить произошедшее.

— Да не хотела я утешения, понимаешь ты — не хотела! Не заслуживала! — закричала Ельникова. — Заменить кем-то Марину? Ты, оказывается, был на это готов — «утешиться» новым малышом?!

— Ты мне даже не сказала…

— Ты мне зато много всего сказал! И каждый день говорил! И это был второй мой аборт, понятно! Первый был в двадцать лет, и я совершенно спокойно к нему отнеслась. Но тут… Просто эта идея, Володя… Дети от тебя… как нечто волшебное и очень желанное… Мы же хотели… ещё когда Марина была с нами… Я хотела второй декрет вслед за первым, который мы разделили; увидела, как могу любить ребёнка, и какой ты отец. Была уверена в нас обоих, в наших силах и возможностях, хотела — но не при таких обстоятельствах, не в руинах! Марина и тот, второй… я дважды была от тебя беременна. И второй раз испытала такой ужас и отчаяние! Не дала себе прочувствовать волшебство, как было, пока я носила Маринку. Как я могла хотеть родить, как смела бы снова рожать — если не сохранила первое своё чудо? Разве я посмела бы снова позволить себе это почувствовать… волшебство в каждой клетке тела? Я хотела оставить тело только Марининым! Не вытеснять воспоминания, как носила её; не заглушать их новой беременностью.

Стоило ехать в Лас-Вегас, расписываться с ней — чтобы вечером в день свадьбы, в день, который он ждал с юношеским нетерпением, услышать такое… Петров молчал, из окна знаменитого ресторана «Oscar’s» смотрел на Фримонт-стрит, где уже начинала бурлить вечерняя жизнь разудалого Вегаса. Яркие вывески казино, сцена с ведущим; огромный арочный купол-экран, накрывающий с середины девяностых всю улицу, — Петров его терпеть не мог, потому что исторический облик Фримонта был разрушен; под переливающимися огнями купола летали, подвешенные крепежами, смельчаки-туристы, — всего этого он не видел; взгляд его словно упирался в глухую стену напротив окна их спальни в московской квартире. Петров старался разглядеть, есть ли хоть что-то за этой стеной; его всегда интересовало, какой вид был бы у них из окон, если бы брандмауэр снесли. И его снесли-таки, и оказалось, что квартира невероятно солнечная, с видом на сквер; только случилось это тогда, когда он уже выставил её на продажу, получив на руки бумаги о разводе.

Подумать только, у них могло бы быть двое детей. Двое! Уже зная силу своей любви к Юне, Петров представлял, как мог бы любить и других детей от Ельниковой.

— Вывод из всего этого следующий. Надо было тебе потвёрже держать позицию, Володя, — наконец нарушила Ельникова молчание с ехидцей в голосе. — А мне надо было не уламывать тебя годами по вопросу деторождения, — а прислушаться к тебе и никаких детей не заводить. Заниматься вместе с тобой черенковскими телескопами, вот и всё. И припеваючи бы жили, ты был прав. И дожили бы, горя не зная, до настоящего момента.

— Ладно, Лена, — Петров повернулся к ней. Язвила она, как всегда; но блекло-серые глаза напряжённо следили за мужем, широко распахнутые в страхе и ожидании. — Раз ты так… я тоже скажу правду, как её вижу. В этом аборте мы виноваты оба, но я — в большей степени. Я на тебя всех собак спустил, что ты одна несёшь ответственность за случившееся. Каждый день тебя этим травил. Так что не ты — я волшебство уничтожил. Я и есть первостатейное говно.

— Не согласна, — неуверенно возразила Ельникова.

— Лена, я ж тебя твоей виной долбал изо дня в день, я же тебя поедом ел! Прости, что в пропаже ребёнка винил одну тебя. Я это делал потому, что мысль о том, что я виноват, сводила меня с ума. Необходимо было срочно найти другого виновного. Или сдохнуть. Я тогда выживал за твой счёт. Да что там — я все эти годы за твой счёт выживал: винил тебя, только тебя. Не знаю, как выживала ты — потому что степень моей собственной вины открылась мне после слов этой «говнокати» про Маринино волшебство, и я не понимаю, как мне выкарабкиваться сейчас. Разве что с твоей помощью. Так что я тоже… порядочное дерьмище. Перестань себя казнить.

— У меня новая навязчивая идея, Володя… Я боюсь, что следствие что-то упускает. И что Марине… Юне может угрожать опасность.

— Какая опасность может ей грозить? Все виновные арестованы, а Крон — просто прах в канализации.

— Не знаю. Предчувствие. И если мы снова её не убережём — всё для нас будет кончено. В этот раз уж наверняка. После всех испытаний и потерь я не вижу будущего.

— Ты ошибаешься. Будущее есть и у нас, и уж тем более у Юны, — Петров прикусил язык, потому что услышал, насколько фальшиво прозвучал его голос. Удивительно, но он не верил в то, что говорил!