Чтение онлайн

— Я об этом не думала вообще. Я только рака и БАС боюсь. Ты не боишься? — растерянно спросила Юна.

— Для этого существует диспансеризация. А с остальным-то мне что делать прикажешь?

— Но я не собираюсь ложиться под других мужиков.

— Почём мне это знать, Юночка? Предоставишь расписку, заверенную у нотариуса? Как будто это что-то гарантирует.

— Я тобой насытиться не могу. Куда мне другие. Мне на тебя не насмотреться и тебе не нарадоваться. Считаешь, я могу влюбиться в кого-то так, как в тебя? При своей легендарной невлюбчивости?

— Считаю, что ты можешь однажды задаться вопросом, что такое секс с другим мужчиной. Убеди меня, что мне не следует этого опасаться, — предложил Феликс, широко улыбаясь. Юна тоже заулыбалась; она впервые видела у него такую улыбку и такие сияющие глаза.

— Я чувствую, что ни к кому не почувствую то, что к тебе.

— Нужны более серьёзные доказательства, чем «чувствование чувств».

— Так ты влёгкую отобьёшь все мои доводы.

— Как и ты — мои.

— Какой классный ты, — вырвалось у Юны. — Зачем тебе сдалась я — совершенно непонятно.

— Для удовольствия и приключений.

— Я не хочу больше приключений, — испуганно вспомнила Юна про следствие.

— Понимаю. Но раз этого не избежать… Давай отнесёмся как к приключению? Такому детективу, на фоне которого живём обычной жизнью. Только вот не обидится ли твой отец, что мы его не пригласили на регистрацию?

— Обидится, — согласилась Юна. — Но я знаю, что его смягчит.

На следующий день в Лос-Анджелесе Юна не стала долго тянуть и сходу призналась отцу, что за «командировка» на два дня у неё была. Петров рассердился, но любимая привычка оказалась сильнее всего остального: он энергично и нетерпеливо подошел, стиснул голову дочери в ладонях и горячо расцеловал обожаемый лоб. Затем сразу отпустил и, не сводя с неё гневного взгляда, сквозь зубы процедил:

— Вот, оказывается, в какую командировку она собиралась! Спасибо за доверие и уважение к отцу, доченька. Увижу соседа — начищу морду, так ему и передай.

— Нет нужды зачищать морду. Я приготовила тебе сюрприз. Мы обсудили его с мужем, и он не возражает. Сейчас я по документам Юна Владиславовна Прищепкина — но решила заморочиться и поменять как минимум имя и отчество.

— Ты откажешься от имени «Юна» ради Марины? — Петров в потрясении даже рот раскрыл.

— Не откажусь. Возьму двойное. Юна-Марина — не так и плохо, да и не удивишь никого двойным именем, особенно здесь. Юна — это память. Память о той малышке…

— Юна — хорошее имя… только слишком уж шизофреническое.

— Я решила: отчество убийцы ни за что не оставлю, в русском паспорте и в американских документах пусть стоит твоё. А если уж я оставляю имя, которое дал мне он, — почему я должна отказываться от того, которое дал ты?

Петров вспыхнул от удовольствия, его синие глаза просияли.

— Будешь Мариной Всеволодовной? Это очень сладко звучит.

— Юна-Марина Всеволодовна. Но ты можешь звать, как тебе нравится.

— Сладкая… очень сладкая, — Петров притиснул дочь к себе, уткнулся лицом в её волосы. — А с фамилией что?

— Буду, наверное, Yeremeyeva, — улыбнулась Юна. — Чтобы и вашим, и нашим. Имя и отчество — для тебя, фамилия — доставлю удовольствие мужу.

— Это правильно, — промычал Петров ей в волосы. — Сексист во мне горячо одобряет.

Глава 16. Ненавидимая мать

Вечером Петров приехал к Ельниковой; им уже сказали, что задержанный Эрнест Кент признался в убийстве «доктора Крона», и назавтра назначили встречу со следователем. Ельникова снова впала в прострацию; стремясь развлечь жену, Петров рассказал ей о том, что Юна собирается поменять имя, пока умолчав о замужестве дочери по Юниной просьбе, и спросил:

— А историю «Авдотьи» не хочешь мне рассказать?

— Не хочу, — решительно отказалась Ельникова. — Но расскажу, если ты настаиваешь.

— Настаиваю. Расскажи подробно. С самого начала.

— С начала — это с детства, Володя. Это у меня была такая выдуманная подружка, знаешь. Я придумала её, потому что всегда была одинокой; не умела общаться с другими детьми, мне было с ними просто неинтересно.

— А почему ты именно так её назвала?

— Мне казалось, что это русское имя так контрастирует с иностранно закрученной «Эллеонорой». Я подумала, что это забавно. В интернете, увидев Юнины посты и вспомнив детские годы одиночества среди детей, насмешки сверстников, всё вот это… я вспомнила и Авдотью — и вдохнула в неё жизнь. Я играла в нее, но не заметила, как скоро она стала играть мной. В детстве я её придумала, чтобы она меня защищала. Она была бойкая, решительная, нагловатая — чем-то похожая на Юну. Я воскрешала в своём воображении Авдотью каждый раз, когда чувствовала себя незащищённой и одинокой. Настолько одинокой, что ты не можешь этого понять, потому что, чтобы понять это, нужно быть мной; а ты — не я.

— Надеюсь, ты больше в ней не нуждаешься?

— Честно говоря, мне никто не нужен, если рядом ты. И, конечно же, Марина.

— Расскажешь о встрече с дочерью? — попросил Петров.

— Если угостишь сигареткой и обещаешь, что не станешь осуждать меня, что бы я ни поведала тебе, — хитро улыбнулась Ельникова. Петров протянул ей отобранную зажигалку:

— Ладно, кури… Но только всё по порядку.

— Мне было пятьдесят лет… — Ельникова зажгла сигарету, но закурить забыла и прочно замолчала. Петров, заметив, что сейчас она обожжёт пальцы, сигарету отобрал; Ельникова даже не отреагировала на это и, встрепенувшись, продолжила:

— Я сразу влюбилась, как может только родитель влюбиться в своего ребёнка. Зачем я заключила с Олей то дурацкое пари? Я столкнулась с Юной в дверях лекционного зала на филфаке. Не она, а её красота сбила меня с ног. Ничего подобного я раньше не видела ни наяву, ни во сне… Она просидела за первой партой всё занятие. Не знаю, как я отчитала ту лекцию… Я и представить не могла, что девочка, ровесница моей Марины, ответит мне взаимностью, что она вообще может заинтересоваться старой больной уродиной; и уж меньше всего думала о том, что передо мной сидит моя собственная дочь. Не видеть её лицо хотя бы раз в неделю оказалось невозможным. Я в первую же неделю сентября перетряхнула всех, заставила перераспределить педагогические поручения, лишила молодую коллегу ее законных и нужных ей часов с Юниным курсом… Я всем наврала, что это будет мой очередной оригинальный эксперимент: физика на филфаке. Я знала, что потеряла голову. Но ничего не смогла с собой поделать. Я воспользовалась своим авторитетным положением, нарушила служебную этику. Очень скоро я убедилась, что Юна не только красивая, но и умная, бойкая, весёлая; что она как раз такая, какой я представляла Марину. Она так напоминала тебя…

Ельникова замолчала, борясь со слезами. Петров поторопил:

— А дальше? Поплакать всегда успеем.

— В зимнюю сессию я задержала её на зачете. Мы разговаривали целый час. Я не могла от неё оторваться. С ужасом думала: что же будет, когда курс закончится и в следующем году у меня уже не будет предлога появляться в здании филфака. Но Юна сама пришла ко мне… А я приходила на её факультет в надежде увидеть её хотя бы мельком — и врала, что прихожу к Герасимовой, той моей давней подруге, которая единственная знала о потере, о Марине; их с Юной кафедры были на одном этаже. Каждый раз, прогоняя Юну, я испытывала настоящую панику при мысли, что она обидится и больше не придет; но она возвращалась снова и снова, и я ждала, что она придет, и в то же время мечтала, чтобы она больше не приходила, потому что общение со мной вряд ли могло на неё действовать благотворно; ведь чем ближе она была ко мне, тем больше я ненавидела её и себя за измену Марине, — прижимаясь к мужу, жаловалась Ельникова.

— Володя… Ты никогда не поймешь, что значит — жить каким-то одним человеком, только им. И ненавидеть его за то, что он так сильно привязал тебя к себе и сделал тебя зависимой от этой любви. Ты даже представить не можешь, как это страшно: желать обнять, прикоснуться, сказать, что любишь; и врать, постоянно врать, что ненавидишь, и претерпевать объятия, не смея на них ответить. О, я не совсем лгала! — Ельникова укусила губу и сощурилась. — Я и впрямь ненавидела Юну: за то, что она обнимает меня, а у меня перед моей совестью, перед памятью Марины нет этой свободы — прижать её к себе! Ненавидела за то, что она не позволяла мне умереть со спокойной душой… Я не могла на неё надышаться… Но научилась говорить, что ненавижу, всякий раз, когда хотелось сказать, что люблю.