Чтение онлайн

Забирая написанное, один из комитетчиков строго предостерег: "Только не вздумай на суде ляпнуть что-то о политике!". Наши взгляды встретились. В глазах комитетчика было столько гнева, что я понял: в случае непослушания их репрессивный аппарат раздавит меня безжалостно, как насекомое.

Ну, теперь то мы всех вас, антисоветчиков, прижмем "к ногтю"!

Однажды приводят в кабинет руководителя уголовного розыска. Замечаю: присутствующие встревожены. Из радиоточки несутся траурные мелодии.

Обращаются ко мне:

– Уже слышал новость? Радуешься, наверное?

– Нет, не радуюсь – говорю. А что случилось?

– Брежнев умер… А знаешь, кто возглавляет комиссию по организации похорон?.. Андропов! Это означает, что он и займет место покойного генсека.

Начальник милиции не унимается – ему хочется выразить свою ненависть и презрение к таким врагам, как я.

– Знаешь, кто такой Андропов Юрий Владимирович? Знаешь?.. Ну, теперь то мы всех вас, антисоветчиков, прижмем к ногтю!

И злорадно показал пальцем на столе, как это будет происходить. Конечно, такие слова меня удручали. Вот так вляпался – думал я – час от часу не легче. Страх окутывал душу, но я молился, ибо знал истину: никогда не пеняй на Бога, в жизни верующего все к лучшему.

Возбуждение уголовного дела.

Однажды следователь Саванчук официальным тоном сообщил: "До этого дня Вы находились в камере предварительного заключения за мелкое хулиганство, а по делу проходили как свидетель. Сегодня я арестовываю Вас, возбуждаю уголовное дело и перевожу в следственный изолятор".

С этого момента официально начался мой срок заключения. И тут обманули – украли 14 дней свободы.

Мне вернули очки. Наконец – думаю – позволят помыться и побриться.

Воспроизведение "преступления".

На следующий день повезли на воспроизведение события преступления. И вот я снова на Форте. Ткнул на ту выемку пальцем и сказал: "Вот сюда, гражданин следователь, я заложил заряд, а там спрятался и замкнул контакты".

Мои слова записывали на магнитофон. В конце, руководитель уголовного розыска, взглянув мне в глаза, сказал в микрофон: "Запись проведена 17 ноября 1987 года".

А ведь сейчас 1982 год! Я это понял как намек на то, что увижу волю через 5 лет. Значит, еще следствие не завершено и до суда далеко, а уже решено каким будет мое наказание.

Когда везли в КПЗ, думал, то ли нарочно следователь намекнул или просто проговорился. Саванчук всегда так формулировал вопросы, чтобы подтолкнуть меня отвечать в сторону уменьшения вины. Даже интонации вопросов выдавали, что где-то в глубине души он жалеет меня. Из этого сделал вывод: он вполне сознательно намекнул о срок заключения. Следовательно, органы госбезопасности уже запланировали лишить меня свободы на 5 лет.

Следственный изолятор.

"Автозак" везет заключенных, как дрова: ямы не объезжает, на поворотах не тормозит. В будке держаться не за что, а потому мы летаем от одной стенки к другой. Что же, это тоже своего рода способ издевательства.

Такой стиль поведения не вызывал у меня удивления, потому что хорошо помнил еще на свободе услышанный поучительный рассказ бывшего узника. В карьере исправительно-трудового лагеря работали заключенные. Небо затянули темные тучи, пошел дождь.

Руководитель производства, который был из числа гражданских специалистов, обратился к "хозяину" (руководителю исправительно-трудового лагеря) с предложением: "Давайте приостановим работу – люди же мокнут".

Тот в ответ презрительно: – А где вы здесь видите людей!?

Вот и следственный изолятор. Сначала прохожу тщательный обыск: ощупывают каждый шов, а я стою абсолютно голый на холодном цементном полу. Обысканную одежду с отвращением бросают к ногам.

"Руки в стороны! Присядь! Встань! Нагнись! Раздвинь ягодицы! Шире!".

Контроллер кричит на меня, как колхозник на чужой скот. С первых секунд дают понять, что ты здесь никто, ноль, быдло. Далее фотографируют, снимают отпечатки пальцев. Наконец моюсь. Бритье тупым лезвием превратилось в настоящую муку.

Завели в безлюдную камеру. Догадался: это помещение для ожидания. "Отстойник", если на жаргоне. Я здесь, а тем временем "хозяин" решает, в какую именно камеру меня поместить.

Скоро мне в компанию забросили ошарашенного лихим поворотом судьбы крестьянина. Причина ареста такова: сосед, который работал ездовым, украл в колхозе мешок зерна и предложил ему за магарыч. Какой-то продажный человек эту сделку заметил и… И вот он со мной, а его сосед в камере напротив.

В то время аресты за мелкие правонарушения стали привычными – новый генсек Андропов Ю.В. довольно круто взялся за борьбу с нарушением социалистической законности. Через час меня вызвали и мы попрощались.

Тюремная камера.

В тюремной камере, в которую меня завели, было еще двое.

Первый вопрос: – Кто ты и за что?

Рассказываю: – Ехал с товарищем. Остановили ГАИшники. В салоне три банки спирта, в багажнике мешок муки. Еще и ко всему забыл дома права, а в них был оберег – старинная иконка. Прокурор выписал ордер на обыск. Нашли взрывчатку и сейчас я перед вами. Такое вот фантастически-роковое стечение обстоятельств…

Один из моих новых соседей, подойдя ко мне вплотную, назидательно сказал:

– Запомни на всю жизнь: просто так никогда ничего не бывает! Вспомни, кто знал о взрывчатке?

– Знал только мой лучший друг, но он не мог меня продать!

Тот посмотрел на меня как на идиота и засмеялся.

– А что, твое дело ведет КГБ?

– Да – подтвердил я.

– Так это же прекрасно! Наши придут и тогда ты будешь бургомистром!

Смеются…

Камера как камера. Двухъярусные нары. В одном углу стол, в другом умывальник и "толчок". Окно, зарешеченное так, что видно только верхушки деревьев.

Утром на завтрак дают полбуханки черного хлеба, ложку сахара, черпак каши и вдоволь теплой коричневой воды, которую называют чаем. На обед миска "баланды" и черпак каши.

С утра до вечера работает радиоточка. Раз в день выдают газету, раз в неделю книги из библиотеки. Прогулка по часу каждый день. Всю ночь в камере горит свет – чтобы контролеры могли видеть, что у нас творится.

В коридоре лай собак, шаги и ругань контролеров. В камере холодно, сыро. Испарения конденсируются на потолке, стенах, и стекают ручьями на цементный пол. Пожаловались администрации. Пришла солидная представительница тюремной администрации и презрительно: "А что я могу поделать?.. Не надо было сюда попадать!" Как я позже убедился, это стандартный ответ на жалобы во всех тюрьмах Союза.