Чтение онлайн

Был на консультации у Лесли. Велел подавать. Его рецензия: «Маленький-маленький, С, Ш, Ж, Ц и Ч. 5».

Сам он мне очень понравился – удивительно открытый и нерисующийся.

Читал я «Дьячка» («Фома Гордеев») и «Заяц во хмелю».

Подал в ГИТИС. Занимался с Моргуновым. Видел у него на занятиях одну очень интересную девушку: не так лицом, как собой. Воплощение какой-то искренности и нежности, причем очень убедительной.

Читаю «Иванова»: очень хочу написать режиссерскую композицию – но я сегодня почему-то очень устал.

Запись по литературе:

1. Пьесы: Горького, Чехова, Островского, Найденова, Толстого, Тургенева и современные пьесы.

2. Коган. Западная литература.

3. О театре.

4. Мемуары.

5. Список на режиссерский факультет.

Скоро окончательно решится моя судьба. ГИТИС? Или ничего? Дай Бог!

Начинаю вторую тетрадь. С марта 1947 года прошло пять месяцев жизни. Лихих пять месяцев. Много я за них сделал? – очень мало! Просто мизерно. Как далеко мне до идеала! Просто до человека далеко.

Спать достаточно 8–9 часов. Значит, вставать в 8–9 часов, если ложиться в 12. Но не позже. А я встаю… да, я так и встаю, я только сегодня встал в 12 (!). Надо начать читать! Время есть, и книги есть. Буду. Вот только все отодвигается на задний план вступительными. Не может быть, чтобы я не попал. Вернее, даже очень может быть, но не должно этого быть. Пока подал в ГИТИС, там Раевский (это плохо), в Вахтанговский (Астангов – это лучше) и ГИК (там Воинов и Герасимов – самое лучшее).

Володька Сидоров, случайно меня встретив, позвал в свою студию. Неужели это счастье пройдет мимо меня, неужели Воинов не возьмет меня из-за моего роста?! Дай Бог! Сегодня снова к нему – ну, держись, Ролан. Если примут – все подробно опишу.

Не прошел! (Второе поражение.) Принял спокойно. Комиссия поступила правильно, да и плевать! ГИК – тоже радость, только бы Воинова не упустить! Если Воинов останется в ГИКе, нужно попытаться пройти в ГИК, хотя бы на режиссерский. Но у Воинова ничего не определено! Во всяком случае, пробовать попасть в ГИК не мешает!

Только бы с Воиновым!

Надо все подчинить этому и из этого исходить.

Сейчас, возвращаясь с почты, я был свидетелем случая, который целиком ложится на бумагу как рассказ. Колорит, которым он будет насыщен, и концовка, которую придумала ему жизнь, сделают этот рассказ «чеховским».

Всякий москвич знает кафе-мороженое на улице Горького, напротив Почтамта, ибо оно является единственным на всю Москву. И хоть я в нем никогда не был, но очередь, которая вечно торчит перед дверьми, ежедневно наталкивала на факт его существования.

Итак, всякий москвич знает кафе-мороженое на улице Горького. Но вряд ли многие знают, что во дворе есть «задняя дверь» этого блестящего заведения. Я всегда, когда шел домой, видел около нее вторую очередь – «очередь знакомых» или… Бог знает, как это объясняется, но, очевидно, мое предположение верно. Итак, читателю ясно, что есть кафе и где у него «задняя дверь».

(Как плохо! Все это надо в двух-трех строках.)

Я устало (хотел есть, болела голова) подходил к крыльцу своего дома.

– Что за безобразие! – услыхал я.

Около задней двери толпились хорошо одетые люди: женщины, военные в орденах и т. д. Дверь была открыта, из нее выпускали время от времени посетителей, а в дверях стоял заслуженный капитан, объясняя усатому служителю грузину свою обиду:

– Мы стоим в очереди 45 минут! И под нашим носом закрывают дверь, говорят, что мороженого нет! Надо было предупредить.

Требование, пожалуй, справедливое, думаю я. Другого мнения усатый служитель кафе, и он выталкивает заслуженного командира, ногой закрывает дверь, дверь держат – маленькая драка!

– Дайте жалобную книгу, – говорит капитан, прекрасно владея собой. Он крепко стоит на пороге, зажатый меж косяком и дверью, и мужественно выдерживает боль. – Почему это вы не дадите? Меня возмущает свинское отношение к людям. Где мы находимся?

– Что такое? – мощный бас грузина покрывает его возмущенно звенящий голос. – Директора? Нет. Жалобной книги? Нет… – И рывок, от которого капитан чуть не грохнулся наземь. – При-хо-ди-те завтра!

Дело принимает серьезный оборот. Капитан настаивает (как он себя держит в руках!).

– Хорошо, – говорит вышедший из кафе другой усатый грузин, – пройдите ко мне в кабинет, сейчас созвонимся с генерал-полковником Голиковым и… – Он делает ударение на звании.

Кто-то еще старается пройти в кабинет.

– Когда вы будете майором, тогда я с вами буду разговаривать, – говорят ему усы (и опять его толкают).

– Я вам покажу документы! – возмущается тот (к счастью, он майор).

Но! Дверь захлопнулась и погребла капитана.

Возмущение растет.

– И при чем здесь Голиков?

– Он начальник кадров Красной армии.

– Ну и что?

– Ну и ничего… Блат.

– Ну, это глупости!

Люди возмущены до предела. Дружно отыскали бумагу, карандаш, пишут акт: «Настоящий акт составлен посетителями…».

Я с интересом и радостью смотрю на возбужденных людей, голод забыт, я жду и тоже что-то вставляю в общий разговор.

Вдруг открывается дверь, оттуда появляется капитан, мирный и спокойный:

– Идемте! – тихонько и довольно говорит он.

Акт забыт! Бумага впопыхах суется кем-то в карман. Люди толпой спешат мимо недовольно покачивающихся усов грузина – есть мороженое.

– Что вы делаете? – кричу я безнадежно и презрительно. – Купили! Всех купили! За порцию мороженого. Надругались, – издеваюсь я, пока они проходят, и…

Кто-то жалко засмеялся.

Кто-то просто вздохнул.

(Вот это конец.)