Чтение онлайн

Идут, идут твои фронтовые записи.

"Ваня Федоров требует: "Я, доктор, из Орла и сам орлом родился, так что лечите ноги. Мне еще этими ногами знаете сколько топать? Завтра остановим фрица - и на Берлин. Понятно, доктор?" - "Только так", - оказал я, а сам подумал: "У тебя, голубчик, начинается восходящий отек мозга, неумолимо ведущий к остановке дыхания и сердца..."

"...Прибежал начштаба. Я - начальник госпиталя.

Вручил автомат. Не исключено, что и нам, врачам, придется вступить в рукопашный бой..."

"...А Ваня Федоров задыхается. Губами припадаю к его рту. Дышу рот в рот. Чувствую, как, словно пустой баллон, наполняется грудь лейтенанта воздухом. Чертовски быстро вымывается из собственных легких кислород.

Темнеет в глазах. Обучил этому способу оживления санитаров, привлек медсестер местной больницы. Дышим по очереди. Мне нужно выиграть хотя бы сутки. И Ваня будет спасен..."

Так, отсчитывая роковые минуты юного лейтенанта, понимая, что в любой момент может истощиться их скудный запас, стремясь отнять у смерти хоть одну минуту жизни, ты сквозь расстояния взывал ко мне:

– Feci quod potui, feciant meliora potentas... [Сделал что мог, и пусть, кто может, сделает лучше (латин.).] Тогда еще не было аппарата искусственного дыхания.

– Теперь он есть у тебя!

Да, конечно. Тогда, в годы войны, не было в помине и реанимации, такой, которая способна обеспечить физиологические функции организма на длительное время.

Но ты надеялся, предугадывал, фантазировал: ведь чтото должно быть. Через десять, через тридцать лет, но должно быть. Это была твоя диссертация, которую ты продолжал писать в своем последнем бою. Она обгоняла время. И значит, хирургия все-таки берет начало в бурном потоке мечты. Когда расчеты чувств и навыков становятся реальными возможностями человека, она превращается в чудеса. И ты спас юного лейтенанта! Спас! Как же еще читать твое: "сделал что мог..."

– О, я тебя понимаю, - слышится мне твои голос.
– У тебя такой возраст, когда воедино сливаются эмоции и разум. Но, видимо, полной гармонии еще нет.

И на рубеже этого стыка ты почувствовал себя мальчишкой, каким когда-то показался себе и я. А ну, дружище, выкладывай все как на духу. Только мне жаль тебя: дорога еще длинная, а ты и не вздремнул за всю ночь.

Уже светает. Сонная проводница торопится к выходу.

За окнами простиралась равнина, пересеченная то там, то тут редкими посадками. Снежинки давно не вьются, словно на рассвете их тоже свернуло в сон. Уголек за окном. Уголек в воздухе. А знаешь, у него приятный запах, я привыкаю к нему. Правда, Анна сказала бы:

"Нельзя ни к чему привыкать, иначе исчезнет удивление..." А сам воздух красный. В его воспаленном свете вдалеке выписываются очертания металлических конструкций.

– Вставай, вставай, - слышу, командует Евсеич товарищу, - скоро выходить.

За внушительный солидный вид этого усача я окрестил еще с вечера "начальством". И теперь его властное "вставай" убедило, что я был прав.

– Скоро Ворошиловград?
– спрашиваю.

Евсеич глянул на меня с откровенной обидой:

– Давно в этих местах были?

– В детстве, - отвечаю.

– Ну, - протянул он, - тогда вам придется трудно.

Ничего вы тут теперь не узнаете. После войны, - он кивнул в окно, - это другой Донбасс.

– Воевали тут?
– спросил я.

Он улыбнулся:

– Усы подводят, лет десять набавляют, не меньше.

Но мне это нужно для солидности. А свои края должен знать. Профессия такая.

– Понятно, - сказал я.
– Вы журналист.

– Я социолог, - сказал Евсеич, - на производстве, понимаете?
– Я понятливо кивнул, но Евсеича это почему-то не устроило.
– Ну вот скажите, кто виноват в том, что вы не открываете дверь?

– Я, разумеется, - простодушно говорю.

– Нет, я. Ведь это я пе постучал к вам.

А вот теперь я не все понимал.

– Ну, как в нашем деле, - говорит Евсеич.
– Так повелось, рабочего человека считали кондовым, груоым.

А ведь он стал другим. Он стал тонким, понимаете. Раньше говорили, работяга без мата что документ без печати.

А теперь сами рабочие пишут жалобы: пе хотим больше слышать брань на заводе. Или такую картину взять. Мастер, фигура, да? Но одному он по душе, другому поперек горла. Почему? Что там за климат он установил в бригаде? Вот я и составляю анкеты, вопросники, словом, занимаюсь тонкостями. С ним мучаюсь.
– И, обернувшись назад, Евсеич добавил: - Ты уже собрался?

Его товарищ, парепь в белом свитере, уже собрался и с портфелем в руке стоял за нашими спинами, глядя в окно, ставшее теперь белесым от нахлынувших облаков пз дыма и пара, низко висевших над землей. Сквозь них проступали громады доменных печей, черные силуэты мартеновских труб.

– Может, во сне что придумал?
– надевая пальто, торопливо спросил Евсеич паренька, продолжая какой-то их вчерашний разговор.

– Так, так, придумал, - слышался ответ, - пока будем делать, как решили.

– Ну гляди, с тебя спрос, ты директор завода.

Вот тебе и парень...

Поезд, вздрогнув, сбавляет скорость. Мелькнул разъезд. Перед нами возникли размытые туманом частые огни. Чувствовалось приближение большого города.

– Наш Коммунарск, - сказал мне на прощанье социолог.
– Про него знают в Индии, Венгрии, Болгарии.

Приезжайте, и вы узнаете.

Подмигнул и вслед за директором подался к выходу.

Если бы мне дали анкету, где спрашивалось мое мнение о нем, я бы написал: "Пришелся по душе".

Теперь я в купе один. И вроде поубавилось уюта. Этот уют, оказывается, был создан вовсе не чистым убранством полок, а брошенными на них портфелями, наспех придуманным ужином, простыми словами моих попутчиков.

И снова вагон швыряет из стороны в сторону, и остаются позади узловые станции нашей жизни, и снова я возвращаюсь в твое прошлое. "Feci guod potui, feciant meHora potentas", - выстукивают от перегона к перегону торопливые колеса. И спрашивают: кто может сделать больше? Спрашивают их, сошедших в Коммунарске.

И спрашивают меня. Ваня Федоров, двадцатидвухлетний лейтенант, поднимавший в атаку свой взвод! Это и он спрашивает меня сегодня. И спрашивает Пронников.

Спрашивает даже тем, что разуверился, ослабел. Спрашивает Анна.

Но странно: помню, мы идем с ней по Крещатику, и Анна как ни в чем не бывало с любопытством разглядывает витрины, улыбается манекенам, застывшим в неоновом свете: "Привет, подруги".

– Вы всегда такая?

Анна замедлила шаг:

– Пусть слезу пускают те, кто хорошо устроен, кому делать нечего, таких легко сшибают с ног невзгоды. А я дочь обыкновенного солдата.