Чтение онлайн

Они ведь мне молодость возвращают.

Павел Федотовпч громко, со смаком отхлебывает чай.

Этой процедуры обычно почему-то не выносит Ангел.

Вот он и сейчас поковылял из кабинета.

Он отличный хирург, Павел Федотович. Острый взгляд, чутье. На это я и рассчитывал, когда шел к нему за разрешением взять Пронникова в отделение.

– Пронников... Пронников... Вспомнил. Я знаю эту историю, - постукивая пальцем по столу, устало говорит Павел Федотович.
– Так ты о чем хотел поговорить?

– Об этом.

– Ну, мил человек, тут все ясно: дело бесперспективное, скажу тебе. Была тут у меня дочка Проппикова, кокетка такая, юмористка.

Я подумал: а если ее юмор указывает на несгибаемость характера: не ждал человек беды, а пришла она - остался самим собой? Но вслух говорю:

– Это вы, Павел Федотович, по внешнему облику дочери поставили диагноз ее отцу?

Павел Федотович снял и положил перед собой белый чепец:

– Я просто хотел сказать, что знаю об этом случае.

Как же... слетел с обрыва вниз головой... Из такого состояния не выскакивают. И все-таки с этим скоропостижно не умирают.

– Но с этим и не живут, - перебил я полковника, - а человек, по норме, должен жить двести лет.

У Якубчика дернулась щека:

– Вот я весной уволюсь, и ты будешь здесь в отделении устанавливать свои нормы. Понял?
– Он спрятал термос в стол, отошел к умывальнику, ополоснул стакан.
– Почему от Пронникова отказалась профессура?

Я отвечаю, стараясь быть убедительным:

– В каждом конкретном случае свои особенности, их могли не увидеть.

– Что, что ты имеешь в виду? Анализы, пункция, рентген? Аппаратура скажет и в рот положит? Так?

– А еще, Павел Федотович, личный контакт врача с больным, его внимание, чуткость, даже обаяние. Не лететь же в тартарары всему тому, что было достигнуто веками?

Якубчик вскакивает со стула, словно катапультированный:

– За вечность ответственности не несу. Я привык браться за дело, которое умещается у меня на ладонях, чтобы и взвесить можно, и пощупать.

Павел Федотович кипит, размахивает руками. Сказать ему об Анне? О Пронникове-педагоге, лекциями которого интересуются даже в Генеральном штабе? Впрочем, мою личную участливость к судьбе этой семьи лучше всего подтверждает снимок, правда, трехмесячной давности, сделанный в районной больнице, куда сразу попал Иван Васильевич.

– Вот, - говорю я, - на рентгенограмме отчетливо виден переломо-вывих пятого шейного позвонка.

Этого как будто и ждал полковник Якубчик:

– А что, что это значит? Что это значит, я тебя спрашиваю?
– И его лысина краснеет от напряжений и покрывается испариной.
– Это значит, милый мой, к позвоночнику необходим двойной доступ, передний и задний.
– При этом Якубчик провел ребром ладони по грудине, потом по спине, вышло неуклюже, по стало понятно, что человек должен быть рассечен как бы насквозь.
– Да это же две операции одновременно, понимаешь?

– Понимаю, две операции одновременно, - повторяю псе таким же обычным тоном.
– Одпа за счет мастерства хирурга, другая - за счет его личного обаяния.

– Что?

Давно не оперировал Павел Федотович. Давно. С той поры, как подстерегла его неудача. Она осталась в тиши его кабинета, но его опыт, умение, острый взгляд теперь спотыкались на чувстве страха, который он прятал за административной суетой.

О, как ты мне помог, отец, в эту минуту! В минуту отчаяния, которую я скрывал даже от самого себя, ты незримо встал рядом с мной, как в бою, где близкая победа могла обернуться поражением. Я положил на стол твой "Бортовой журнал фронтовой академии". Ты рассказывал в нем о Ване Федорове.

– Тридцать лет хранишь! Ничего себе, - восторгается Павел Федотович, вглядываясь в строчки, поблекшие от времени. Лицо его на мгновение озарилось, но тут же потухло, он неловко зашептал: - Понимаешь, как бы тебе объяснить... Конечно, отец для тебя самый авторитетный человек... Но все-таки я еще не списан, я пока решаю. Брать в отделение Пронникова? Я не вижу смысла в этом.

– Но вы все-таки почитайте дневник!

– Прочту еще, - уклончиво выдыхает Павел Федотович.
– Но видишь, то одно, то другое валится на голову. Звонил, кстати, начальник госпиталя, напоминал об уборке территории. Твоя забота, проследи лично.

– Слушаюсь, - говорю покорно.

– И вообще у меня трехдневные сборы, - жалуясь, ворчит Якубчик; одеваясь, оп долго не может попасть в рукав шинели, а когда облачился с моей помощью, многозначительно, тоном приказа подытожил наш разговор: Ну, мы, кажется, все решили. Честь имею.

Тихо в ординаторской.

– Ах, так!
– снова врывается твой возмущенный голос, отец, твоя необузданная неуспокоенность.
– Значит, против?

Как видишь, - отвечаю я тебе.

– Вижу, он тебя в дураках оставил.

Ах, отец, что ты знаешь о моем времени? Ты был рядовым врачом и целым госпиталем командовал, а Якубчик - кандидат наук и работает начальником отделения.

Улавливаешь разницу? И оп против.

– Эх, жил бы я! Люди всегда против того, чего сами не делают, особенно если еще обзавелись титулами.

Но что, отец, изменится, если даже я так думаю?

– Да скажи ты своему Якубчику, что одряхлел оп, заблудился в детских горшочках. Скажи и ударь по столу кулаком.

Нет, отец, по понимаем мы с тобой друг друга.

"По столу кулаком..." Но столу Павла Федотовича?

А знаешь, как я обязан этому человеку!

После института я был призван в армию и получил назначение в отдаленный гарнизон. Некоторые думают, что там мне пришлось заниматься только фурункулами, нотницами и прочими семечками. Не скрою, занимался.

Но зато никакой опеки светил. И это здорово, что сразу я был брошен, как не умеющий плавать, на быстрину, где приходилось самому барахтаться изо всех сил, чтобы достичь берега... Так вот о Якубчике.

...
– Ой, батюшки, - бежала по коридору медсестра, - ой, батюшки.

– Что случилось?
– Я вышел ей навстречу из перевязочной.

– Ой, батюшки! Коля, наш Коля...

Вслед за медсестрой офицер и два солдата несли безжизненное тело Николая Аксенова, которого я тут же узнал. Спортсмен. Мотоциклист.

– В спину... из пистолета, - скороговоркой произнес побелевшими губами лейтенант.

Все в крови. Лицо заострившееся, бледное.

– Сюда, - указываю на стол.

Пока разрезаю одежду, лейтенант сбивчиво рассказывает: