Чтение онлайн

Впервые. Подлинник — собрание составителя.

<Париж, апрель 1961>

Дорогие Эренбурги.

Я получил Ваш привет, переданный мне Кавериным [843] и был очень рад. Каверины очень милы и симпатичны. К сожалению, у них не было много времени, чтобы фланировать по Парижу.

Из Италии в декабре месяце я получил твое письмо и ответил тебе моментально, но получил это письмо обратно из Италии. Ты, вероятно, переехал в другой город, и это письмо тебя не догнало. Когда приедете в Париж? Мы с Лианой думаем уехать в деревню 15 мая и быть до 15 октября. Но если ты приедешь в это время в Париж, я возвращусь в Париж, чтоб повидаться. Я читал отрывок из твоих мемуаров «Le Rotonde» в журнале «Horisont» [844] .

Здоровье мое благополучно. С глазами не ухудшается, процесс остановился. Я работаю, т. е. занимаюсь живописью. Думаю устроить свою выставку.

Лиана шлет Вам обоим свой сердечный привет, и мы обнимаем Вас крепко.

Привет Ирине и сестрам.

Впервые — Русские евреи во Франции. Кн.2. Иерусалим, 2002. С.200. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2303. Л.4.

<Москва,> 5 мая 1961

Дорогой Илья Григорьевич! Как кретинка прособиралась целую вечность, чтобы написать Вам — ожидая «свободного времени», которое давным-давно не существует в природе, и ясной головы, которая вполне очевидно не собирается вернуться на мои плечи и заменить тот дырявый котелок, который служит мне «вместо». Скажу лишь одно: все эти годы Париж был для меня прочтенной и поставленной на полку книгой. А Ваши воспоминания заставили меня груститьо нем, о том, что я никогда больше не встречусь с этим городом-другом, стерли подведенный жизнью итог магической силой настоящего искусства, когда перестаешь сознавать что, как, зачем написано, а просто оказываешься сам в книге, и книга уже не книга, а сплошное «воскресение» из мертвых, прошедших, ушедших, без вести пропавших, вечных.

Мне много и хорошо хотелось сказать Вам, и будь я проклята, если этого не сделаю! Я пока только скажу Вам спасибо за воскрешенных людей, годы, города. Мне ли не знать, какой тяжелый труд — воспоминания, вспоминание, когда уже целым поколениям те времена — то время — только спеленутый условными толкованиями последующих дней — Лазарь [845] .

Кстати, Вы не из добрых писателей, Вы из злых (и Толстой из злых), так вот, когда злой писатель пишет так добро, как Вы в воспоминаниях, то этому добру, этой доброте цены нет; когда эта доброта, пронизывая все скорлупы, добирается до незащищенной сути людей, действий, событий, пейзажей, до души всего и тем самым и до читателей — это чудо! (как смерть Пети Ростова у Толстого и иногда Бунинские глубочайшие просветления). Крепко обнимаю Вас, мой самый злой, мой самый добрый, мой самый старый друг. — Я как-нибудь разыщу то, что записано мною о Вас в моих детских дневниках, к<отор>ые случайно сохранились [846] — это тронет Вас и позабавит.

Теперь — относительно той части воспоминаний, что о маме, — я жалею, что тогда, у Вас, не читала, а глотала, торопясь и нацелясь именно на маму [847] . А теперь, перечитывая, увидела, что об отце сказано не так и недостаточно. Дорогой Илья Григорьевич, если есть еще время и возможность и не слишком поздно «по техническим причинам» для выходящей книги [848] , где-нибудь, в конце какого-нибудь абзаца, чтобы не ломать набор, уравновесить этот образ и эту судьбу — скажите, что Сережа был не только «мягким, скромным, задумчивым». И не только «белогвардейцем, евразийцем» и «возвращенцем». Он был человеком и безукоризненной честности, благородства, стойким и мужественным. Свой белогвардейский юношеский промах он искупил огромной и долгой, молчаливой, безвестной, опасной работой на СССР, на Испанию, за к<отор>ую, вернувшись сюда, должен был получить орден Ленина; вместо этого, благодаря (?) тому, что к власти пришел Берия [849] , добивший все и вся, получил ордер на арест и был расстрелян в самом начале войны (они с мамой погибли почти вместе… «так с тобой и ляжем в гроб — одноколыбельники» [850] ). Об этой стороне отца необходимо хотя бы обмолвиться, и вот почему. Мама свое слово скажет и долго будет его говорить. И сроки не так уж важны для таланта (чего не мог понять Пастернак со своим «Живаго»), и сроки непременно настают, и они длительней человеческих жизней. Часто именно физическая смерть автора расщепляет атом его таланта для остальных; докучная современникам личность автора больше не мешает его произведениям. И мамины «дела» волнуют меня только относительно к сегодняшнемудню, ибо в ее завтрая уверена. А вот с отцом и с другими многими всё совсем иначе. С ними умирает их обаяние; их дела, влившись в общее, становятся навсегда безвестными. И поэтому каждое печатноеслово особенно важно; только это останется от них будущему. Тем более Вашеслово важно. Сделайте его полнее, это слово, т. к. Вы-то знаете, что не папина мягкость, скромность и задумчивость сроднили его с мамой на всю жизнь — и на всю смерть. Поймите меня правильно, не сочтите назойливой и вмешивающейся не в свое дело, простите, если не таксказано; я бы и так сумела сказать, если бы не спешка и не застарелая усталость, забивающая голову. Впрочем, Вы всёпонимаете, поймете и это.

Стихотворные цитаты [851] : стр.99, правильно: «Ох ты барская, ты царская моя тоска».

стр. 101 «Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя». «Отказываюсь — быть. В Бедламе нелюдей отказываюсь — жить». «Целые царства воркуют вкруг…» (а не «вокруг»).

В Базеле неархив М<арины> Ц<ветаевой>, а 2 вещи, которые она по цензурным соображениям не хотела везти сюда: «Леб<единый> стан» и «Поэма о царской семье»; м.б., если говорить об архиве, то это еще привлечет внимание тамошних «издателей» к Базелю? М.б., сказать, что там незначительная часть архива, или еще как-нибудь иначе?

Мама привезла значительную(а не небольшую, как сказано у Вас) часть архива своего сюда — т. е. б о льшую часть рукописей стихотворных, прозу напечатанную и выправленную от руки и часть прозаических рукописей, зап<исные> книжки подлинные или переписанные от руки. Большинство этого сохранилось (у меня сейчас) так же, как часть писем к ней — Рильке, Пастернак. Недавно получила ееписьма к герою поэм «Горы» и «Конца» [852] , вообще архив пополняется, жаль, что так затруднена связь с заграницей — мне бы многое прислали, но как?

Вот и все пока. Обнимаю Вас, сердечный привет Любови Михайловне. Спасибо за все.

Впервые — А.Эфрон, С.175–177. Подлинник — собрание составителя.

<Москва,> 19 мая 1961

Дорогой Илья Григорьевич.

Посылаю Вам том стихов и поэм Б.Л.Пастернака, приготовленный к печати редакторами Гослитиздата, и том, подготовленный самим автором. Из этого второго тома я и семья Б.Л.хотели бы добавить в первый том, список этих добавляемых стихов приложен. Может быть, мы что-либо пропустили или выбрали не то: Ваши пожелания будут очень полезны.

Привет Вам и Любовь Михайловне от меня и Тамары Владимировны.

В понедельник, стало быть, встретимся.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1605. Л.3. Вс.Иванов был утвержден председателем Комиссии Союза писателей СССР по наследию Б.Пастернака; ИЭ являлся членом этой комиссии.

<Москва,> 29/V <19>61

Дорогой Илья Григорьевич, прочитал книгу третью (видимо, не законченную) [853] , затем еще раз, бегло, все от начала до конца, чтобы уловить разницу в тоне, в манере, на которую Вы указывали.

Разница есть, да ее и не может не быть, ибо этап<ы> разные.

В первых двух книгах — нарастающее напряжение нескольких потоков: автобиография, детство, рост сознания, первые скитания, поиски путей, размах исторических событий. И не только автор, все, с кем он встречается, беседует, живет, подхвачены этими событиями. На каждой почти странице «концы и начала» в их противоречивости, их разрывы, одни начала, одни концы, это еще больше усиливает напряжение.

Достаточно событий и в третьей части, но тон ей дают главным образом просторные отступления, одно из них — об «исповеди», показалось мне слишком растянутым, хотя Вам оно и дорого; затем портреты писателей*), тут же щедро регистрируются поездки, без чего не обойтись; приводятся списки — часто без характеристик — новых друзей и знакомых. Есть повторения — их легко убрать — есть остановки, но автор, писатель, в них не повинен.

Портреты хороши и необходимы — Вы сами это знаете. Мне жалко, что Ремизов [854] показан только с «буковками», «елкой», чудачествами — вне «пруда» и «крестовых сестер». Острый портрет — Эжена Мерля [855] опять ярко говорит об эпохе. Но тут же рядом торопливой скороговоркой имена талантливых писателей и режиссеров; имена ничего не дают неискушенному читателю. Однако читателям более или менее знающим жизнь Запада и французскую литературу эти отписки кое-что дают. Они характеризуют международные связи автора, его среду. Следовательно снимать их нельзя. Приходится примириться с тем, что не всё и не всем читателям книги будет интересно. В тонкостях и «сердца горестных заметах» разберутся лишь немногие. Кое-кто будет читать «на выборку». С этим ничего не поделаешь.