Чтение онлайн

Первый признак настоящей большой книги — читательское ощущение необходимости появления ее на свет божий. Эту книгу Вы не могли не написать, а если бы не написали, то поступили бы плохо. Вот что главное и решающее. Это книга долга, книга совести, мужественного осознания своих заблуждений, готовности поступиться литературным престижем (порой, кажется, даже с излишком) ради более дорогих вещей на свете.

Словом, покамест, Вы единственный из Вашего поколения писатель, переступивший некую запретную грань (в сущности, никто этого «запрета» не накладывал, но наша лень и трусость перед самими собой так любят ссылаться на эти «запреты»). При всех возможных, мыслимых и реальных изъянах Вашей повести прожитых лет, Вам удалось сделать то, чего и пробовать не посмели другие.

Я не буду в этом письме говорить о том, что в частностях, текстуально, так сказать, мне особо нравится или не нравится в книге. Но как хорош Тувим, в которого я, кстати сказать, вчитался только после его смерти и увидел, что это поэт никак не менее, скажем, Блока, и, может быть еще теплее и демократичнее Блока. Хорош В. Незвал (жаль только, что Вы заставили его восторгаться плохим, крайне несамостоятельным Л.Мартыновым, но это дело Ваше). Хорош и Бабель, хотя страницы, посвященные памяти этого писателя, не обладают особой новизной содержания — был уже похожий Бабель у Паустовского и, кажется, у Вас же.

Но дело не в отдельных портретах, характеристиках, авторских отступлениях, — в книге есть магия глубокоискреннего высказывания — исповеди. Я, как прежде, считаю свою редакторскую роль в отношении этой Вашей работы весьма ограниченной, т. е. опять же не собираюсь просить Вас вспоминать о том, чего Вы не помните и опускать то, чего Вы забыть не можете. Но мой долг просить Вас о другом: чтобы Вы учли реальные обстоятельства наших дней, просматривая эту верстку и, по возможности, облегчили ее прохождение на известных этапах.

Хочу вам указать на такие места, которые, не будучи особо важными, обязательными для книги, в то же время наверняка могут повлечь на всю эту часть особо пристальное и требовательное внимание.

1) стр.11, абзац третий снизу: «скифы», «евразийцы», «сменовеховцы» и т. д. Уподобление Вам идей славянофилов, сменовеховцев, и тех и других вместе — нашим крайностям в борьбе против низкопоклонства перед Западом — уподобление неверное, поверхностное. По мне — бог с Вами, переучивать Вас я не собираюсь, но перед органами, стоящими над редакцией, попросту — цензурой — я не могу Вас здесь защитить [870] .

2) стр.25, абзац третий, последняя фраза насчет «„этикетки“, с которой проходил всю жизнь» [871] . Это просто неловкая фраза. Литератор, облеченный всеми высшими знаками признания, занимающий уже много лет исключительное общественное положение в стране, обращает к этой стране такой упрек и жалуется на нее кому-то! Я счел бы это опиской, если бы не так часто проступали сходные мотивы насчет «обид», причиненных Вам в разное время забытыми или еще не совсем забытыми критиками, рецензентами и т. п. Вы слишком крупны, Илья Григорьевич, чтобы унижаться до такой памятливости относительно причиненных Вам обид и огорчений, слишком много чести для тех, кто это делал, чтобы помнить о них. А указанная фраза — просто не должна, по-моему, остаться в тексте.

3) стр.27, второй абзац сверху: «Я видел в другом лагере» [872] . Мысль о «ножницах» между успехами технического прогресса и потерями в духовном, нравственном развитии человеческого общества в эпоху империализма бесспорна, по приравнение «другого» лагеря «первому» — недопустимо. Можно, я считаю, предъявлять счет и Советской власти по разным статьям, но на отдельном бланке — это непременное условие.

4) стр.28, последний абзац главки — «о верности, которая оплачивается неудачными книгами» [873] . Подумайте, Илья Григорьевич, — это очень невыгодные для Вас слова, они снижают исповедальный пафос этой главы, они тем невыгодны, что, простите меня, немного смешны.

5) стр.38, абзац последний, переходящий на 39 стр. Дело, конечно, не в том, что Вы цитируете слабые стихи Маяковского, а в том, что уподобление Вами «задов» Нэпа «задам» нынешних дней не годится [874] .

6) В двух-трех случаях, где возникает память «еврейской крови» — очень очень просил бы Вас уточнить адрес, куда обращен этот исторический упрек (в смысле опять же «отдельного бланка»). Вот примерно все, что покамест хотелось сказать Вам. С интересом жду следующих листов верстки (рукописи я уже не буду читать — она в движении).

Желаю Вам доброго здоровья и сил для успешного труда и вообще для жизни и счастья.

P.S. На полях верстки есть и другие, более мелкие и совсем мелкие мои замечания, которые Вы, м.б., захотите учесть, — все это покажет Вам Б.Г.Закс [875] .

Впервые (с купюрами) — Встречи с прошлым. Вып.4. М., 1982. С.313–315. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2218. Л.2–4.

Карловы Вары, 14 IX 1961

Дорогой Илья Григорьевич, посылаю Вам вырезку из Daily Worker’a [876] с очень хорошей статьей о Вас Джэка Линдсея [877] , м.б., Вы еще не читали.

Вы знаете, наверное, о моем большом горе. 1-го ноября умер мой Яков Самсонович [878] , с которым мы прожили счастливо и дружно 43 года, а 30 июля ушла моя сестра [879] , самое близкое и дорогое, что было на свете. Та самая, для которой вы когда-то привезли зонд из Jalpetriere и московские врачи не хотели его использовать, а потом он пригодился и служил 6 лет поддержанием ее жизни. Она выздоровела тогда и жила с нами, но все время тяжело болея, и я всю жизнь переживала ее потерю и все-таки удар оказался сильнее меня. Сейчас слепну, левый глаз уже почти не видит. О Вас думала все эти дни с горячей благодарностью, т. к. Вы были единственным среди всех писателей, кто тогда отозвался на мою просьбу.

От Лизы [880] получила письмо, где она пишет, что побывала у Вас. Берегите себя, Вы всем нам (советскому народу) очень нужны, и не обращайте внимания на уколы разных мелких людишек. Книга Ваша великолепна [881] (я успела прочесть только первую часть), это самое зрелое и самое человечное, что Вы написали после Хулио Хуренито.

Если захотите сделать доброе дело, пришлите мне Вашу книгу [882] по московскому адресу, ведь она будет распродана до моего возвращения и я уже не смогу ее достать. Обещаю вам послать любую из моих, если только Вы меня читаете.

Горячий, сердечный привет Вам и пожелание доброго здоровья.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2365. Л.2–3.

<Ленинград,> 21/IX <19>61

Дорогой,

В понедельник принесли девятый «Новый мир», и я прочла твои записки за один вечер, но перечитаю еще. Хорошо. Менее отрывочно, чем первые две части. И мне показалось, что эти страницы более обдуманы и менее драматичны. Берлин 23-го года, как ясно вижу его и людей, которые мечутся в нем. Очень важно, что ты написал об Андрее Белом [883] . Наши недостойно отреклись от него, как от Хлебникова [884] , но они раскаются. В 22-23-м мы изучали Белого «Как сделан Серебряный голубь» — так назывался один реферат, прочитанный в Вольфиле [885] . Потом ты прислал мне «Хулио Хуренито» и Иванов-Разумник [886] упросил меня прочесть доклад об Эренбурге и Хуренито. Я сказала: могу только пересказать роман подробно. Он согласился и я пересказала. Было много народу, Сологуб [887] , Замятин [888] , Зоргенфрей [889] , серапионы, какие-то критики. Комната была освещена плохо, кухонной керосиновой лампочкой у меня и коптилкой на столе президиума. Пошли споры. У меня заболели глаза, и я больше не могла читать отрывки из книги (шрифт был неясный, бумага желтая, краска плохая). На другой день я показалась глазнику, и он мне велел носить очки для занятий. Так я начала носить очки.