Чтение онлайн

Девушка договорила, затем замолчала и выжидательно смотрит на меня. Я её уже давно рассмотрел, довольно симпатичное лицо, одетая в пальто, голова покрыта цветастым платком. Заочно мы с ней как бы познакомились теперь надо отвечать на поставленный вопрос. «Вот ты меня приглашаешь к вам ночевать, а я даже не знаю твоего имени, ты сначала бы назвалась, как тебя зовут», — при моих словах у девушки расширились глаза, ресницы на них захлопали, затем она с удивлением произнесла, — Сеня, а ты меня разве не узнал? Я же Паша Сурмилова, из нашего хутора. Ты что забыл меня?» Думаю, точно это Паша, а я смотрю на неё, и вижу, что лицо мне знакомое, но кто это понять не могу, а это оказывается Паша, та Паша, которая в хуторе ходила, высоко подняв голову и с нами с хуторскими ребятами и знаться не хотела. Семья Сурмиловых вообще была затворниками, и Паша не нарушала эту традицию. В мае прошлого года мы с Лёнькой Беленко сидели на призьбе у нашего двора. Мне тогда было пятнадцать лет, а Лёнька был на год старше меня, Паша тоже была такого же возраста, как и Лёнька. Сидим спокойно разговариваем, вдруг Беленко говорит: «Смотри Пашка Сурмило» идёт. Я повернулся в ту сторону, куда указал Алексей и действительно, идёт Паша Сурмилова, мы её увидели ещё из далека. Мы с Лёнькой предполагаем, что она идёт в магазин и будет проходить мимо нас. Лёнька мне говорит: «Сеня, давай её пригласим с нами посидеть и пусть она, нам о себе расскажет, ну там, как она живёт в Джалге, что она там делает ну и прочее».

Я посмотрел удивлённо на Лёньку и говорю ему: «Лёня, да ты что не знаешь, как она относится к нам, хуторским парням, она же нас за мужичьё считает. Она ещё в Джалге не училась да с нами знаться не хотела, а теперь и тем более. Ты, Лёня, как хочешь, а я не хочу с ней разговаривать». Но надо знать натуру Алексея Беленко, а он, по натуре провокатор, и если спровоцированный объект начинает злиться, то он, ещё больше подливает масла в огонь. «Ладно, — говорит Беленко, — ты, Сеня, сиди и молчи, я сам с ней побалакаю». Паша поравнялась с нами, затем проходит нас и не здоровается. Алексей её окликает словами: «Паша, а что это ты с нами не здороваешься?» Паша остановилась, удивлённо на нас посмотрела, и говорит, при этом она старалась говорить на русском языке, но у неё это как следует, не получалось. В её разговоре были слышны такие слоги, как ти, ми. В хуторе о таких людях, как Паша, говорили, если не умеешь говорить по-русски то ни бэкай, и ни мэкай, а говори так, как ты умеешь. Но Паше в хуторе хотелось показать, что она освоила русскую речь вот поэтому и старалась, но у неё получалось плохо, особенно это было заметно мне, как человеку, который уже сносно знал русский язык. А на замечание Алексея, Паша сказала. — А культурные парни с девушкой должна здороваться первыми, образованность надо иметь, а потом девушку задевать. Что с вами разговаривать вы хуторская не образованность. Вот теперь в Джалге та самая Паша Сурмило, которая меня называла не образованным хуторянином, приглашает меня к себе ночевать. Правда, с тех пор, когда я её в последний раз видел, прошло больше чем полтора года, и тогда она была худенькой, стройной девушкой, а сейчас предо мной стоит девушка, но она пополнела и поэтому больше похожа на женщину, пусть и молодую, но женщину, вот потому я её и не узнал. С интересом смотрю на неё, но, насчёт ночёвки ничего ей не говорю, но меня так и подмывает задать ей вопрос насчёт необразованного хуторянина, и я не выдержал внутреннего напряжения и спросил у неё: «Паша, как же так получается, примерно полтора года назад ты в хуторе со мной необразованным хуторянином говорить не хотела, а сейчас приглашаешь к себе ночевать, да ещё и ужином накормить хочешь. Как это понимать, в моей голове такое не укладывается. Что с тобой произошло?» Паша на меня как то странно посмотрела и говорит: «Сеня, когда это было, с тех пор и ты изменился, да и я тоже изменилась, так что давай хуторскую жизнь не вспоминать, сейчас мы оба другие и стоим мы с тобой как бы на одной ступеньке. Мы сейчас с тобой как бы равны, ты живёшь и работаешь в Ипатово, я в Джалге, так что всё правильно. Ну, так что, соглашаешься с моим предложением?»

На её сравнение двух сёл я мысленно сказал себе, да нет, дорогая, твоя Джалга в знании русского языка недалеко ушла от хутора Северного, а до села Ипатово ей так далеко, как до города Ставрополя пешком. А что касается Паши, то я знал, что к ним ночевать не пойду, только как ей отказать, я не знал, мне всегда неудобно человеку, тем более девушке отказывать. Но тут меня выручил Цыган, он вышел из дверей клуба и говорит мне: «Сеня, пойдём ужинать, а то еда скоро остынет». Я быстро попрощался с Пашей и пошёл ужинать. Когда мы уже ели колбасу с хлебом, а затем пили чай с халвой, в это интересное время Цыган меня спрашивает: «Сеня, а что от тебя хотела эта молодая особа» — «Да она со своей хозяйкой квартиры приглашала меня переночевать, и хотели меня накормить хорошим ужином». Николай немного помолчал, затем Ивану говорит: «Вот видишь, Иван, кого мы взяли в свой коллектив, ему сделали такое интереснейшее предложение, а он от нас скрыл. Знаешь, Сеня, что я тебе по этому поводу скажу, это просто не по-товарищески. Если бы мы к ним пошли, то ужинали бы не сухую колбасу с сухим хлебом, а макароны с поджарочкой, и спали бы на чистой постели в обнимку с девушками. Ой, как бы хорошо это было». Николай хотел ещё, что-то сказать, но тут его прервал Иван: «А что это ты размечтался, ведь тебя никто туда не приглашал, приглашали Сеню, а мы с тобой в стороне. Коля, мы уже с тобой старые для таких молодых девушек». Николай был не согласен с заявлением Ивана и сказал: «Вот здесь ты, Иван, не прав, мы с Сеней вместе работаем, значит, мы друзья, а раз мы друзья, то и вместе должны идти к девушкам. Как же иначе». На это Иван Цыгану философски ответил: «В таком деле друзей не бывает, и вообще, Цыган, ты сегодня дежуришь по кухне, так что давай убирай посуду и хорошенько помой её, чтобы было не так, как вчера». Николай безнадёжно опустил на стол руки и как бы в шутку мне говорит:

«Вот так Сеня всегда, как что грязное и тяжёлое надо делать то Цыган, а как провожать девушек до дома то Иван. Несправедливо это и я буду с этим бороться». «Борись, борись, — сказал ему Иван, — сколько мы с тобой работаем, столько ты и борешься, а результат какой был, такой и остался» — «Это диктат», — сказал Николай и пошёл мыть посуду.

Весь, разговор моих коллег проходил в какой-то шутливой форме, они как бы подшучивали друг над другом, при этом они смеялись, а я не мог понять, серьёзно они говорят или шутят. Я человек новый в этом коллективе и поэтому мне многое было не понятно. Потом мне Иван объяснил, что к чему, на что надо обращать внимание, а что пропускать мимо ушей, особенно остроты Николая. Со временем я освоился в команде, и многие выпады Цыгана теперь мне тоже были смешные. Ночёвка в клубе на этой передвижке, была гораздо комфортнее, чем на той передвижке. Здесь были и матрасы и подушки и одеяла, поэтому спать было тепло и уютно.

О других населённых пунктах, где показывали кино, я писать не буду, так как там ничего особенного не было, всё как всегда. Напишу только о последних двух населённых пунктах, это ферма № 3 и село Кугульта, особенно в Кугульте всё было за рамки выходящее.

Сначала напишу о ферме № 3, там я вдруг встретил родственников, которых я не то что не знал, понятия не имел что такие, могут быть. Эта ферма находилась в четырёх километрах от 22-го совхоза. Мы приехали туда, разгрузились в клубе, и Иван быстренько начал устанавливать оборудование, я ещё подумал, и что это он так торопится, до сеанса ещё добрых три часа, да и вообще, обычно это делаю я. Ну раз торопится, значит надо, подумал я. Я ушёл на улицу чтобы закрепить движок. Вожусь возле него, подходят Иван с Цыганом, Фоменко говорит мне: «Сеня, нам срочно надо отлучиться до утра, ты сможешь один показать кино?» Я подумал: «Столько раз крутил кино один и всё получалось, а теперь что не получится?» Такого не бывает, и дал добро им на отъезд.

Кино показывал двумя аппаратами, всё прошло нормально, люди потихоньку разошлись, я собираю оборудование и думаю о ночлеге. Пошёл к сцене за динамиками и вижу, в дверях стоят две женщины, одна в возрасте, другая молодая, лет шестнадцать-семнадцать, стоят, на меня поглядывают и что-то между собой говорят. Ну, стоят и стоят, мне то что до них, буду закрывать дверь, попрошу уйти, а сам дальше работаю. Пошёл на улицу чтобы затащить движок в клуб, прохожу мимо них и вдруг старшая женщина заговорила: «Парень, тебя зовут Сеня Чухлеб?» — «Да, отвечаю, а что случилось?» Женщина, посмотрела на девушку, как бы спрашивая у неё согласия, говорить или нет, а затем не решительно сказала: «Та ничего не случилось, просто мы с тобой родственники. Я твоя двоюродная сестра и зовут меня Надя, а это моя дочь, твоя племянница Лена».

Думаю, вот ещё напасть на мою голову, стоят две женщины совершенно мне чужие и объявляют меня своим родственником. Я, стою, соображаю, они обе смотрят на меня и ждут ответа, я понимаю, что надо что-то сказать и говорю нейтральную фразу: «Ну, допустим мы родственники, и что из этого следует?» Теперь Надя уже более смело говорит: «Мы с Леной приглашаем тебя к себе ночевать, ужином накормим и в тепле отдохнёшь». Такое предложение для меня было совершенно неожиданным и я сразу не нашёлся, что ответить, но затем решил, а почему бы к родственникам не пойти, тем более что обещают горячий ужин. Посмотрел на Надю и говорю: «Вообще-то я не против вашего приглашения, если я вам не помешаю».

Дома за ужином, Надя рассказала какая мы с ней родня. По её рассказу, наши мамы родные сёстры, то есть она дочь тети Приськи и дяди Гриши, того самого который больше ста лет прожил, я о нём писал выше, ну а мы, выходит, двоюродные брат и сестра. Но мне было интересно другое. Мне шестнадцать лет, а она уже тётя и выходит моя сестра. Хотя, чему удивляться, мой брат Андрей, старше нашей сестры Любы на двадцать два года.

Позже этих событий, примерно полгода, я гостил у родителей и вспомнил о ферме № 3 и наших родственниках, и рассказал об этом маме. Она не удивилась и протяжно сказала: «Так это же Надя, дочь моей старшей сестры Приськи. Я во время войны ходила к ней за помощью, она тогда на ферме была бригадиром животноводов, хорошо помогла мне, спасибо ей. Это было то ли в 43-м году, то ли в 44-м, точно не помню, но что помогла хорошо, то помню, тяжёлое тогда было время для нашей семьи. Слава богу, что оно прошло. Да ты, Сеня, наверное, помнишь, я тогда тебя оставила у тётки Кылыны, а сама пошла к Наде».

Я об этом, немаловажном событии в моей жизни, как-то забыл, но мама мне его напомнила и я ясно представил картину того дня. А было это так.

По-моему это было в 1943-м году осенью. Немцев наши войска прогнали, и трудовой народ пытался наладить трудовую мирную жизнь, хотя война с голодом подружились крепко, их никак нельзя было разнять. Чтобы как-то облегчить наше голодное существование, мама ходила по своим родственникам и просила оказать посильную помощь. Знаю точно, что к своему брату Ивану Ласуну и тётке Кылыне, родной сестре, она не обращалась, зная их враждебное отношение к семье Чу хлеб. Вот по той же причине она собралась пешком, на ферму 22-го совхоза, к своей родственнице, а это не близко, четырнадцать километров до совхоза и ещё плюс четыре до фермы. Мы с ней с трудом преодолели семь километров до села Бурукшун, шли долго, я маме движение замедлял. Я шёл босиком, а грейдер в засохших комках грязи, которые острыми концами давили мои босые ноги. Я выбирал путь, где земля мягче, но, так как была уже осень, а дождей ещё не было, и поэтому зелёная трава не наросла, так что идти пришлось или по комкам грязи или по стерне, что и то и это плохо.

Но с горем пополам добрались. Когда зашли к тётке Кылыне передохнуть, то солнце уже повернуло за полдень, думали у тётки, что-нибудь поесть. Но, не тут то было. Мама говорит: «Ну что, сынок, пойдём дальше?» Двигаться дальше сил у меня уже не было. А что вы хотите, восемь лет да ещё вечно полуголодный. По этой причине моих силёнок хватило только на семь километров и всё. Мама увидела моё состояние и говорит: «Ладно, сынок, оставайся у тети Кылыны, переночуешь у неё, а завтра я вернусь, заберу тебя и мы пойдём домой».

Я сел на лавку и сижу, жду манны небесной, но Богу, наверное, было не до меня, а тётке Кылыне тем более. Она лежала на кровати и на меня даже не смотрела, как будто меня в это время, в хате и не было. Я сидел, сидел, понял, что этим еды не добьёшься и потихоньку пошёл во двор. Я думал, что тётка меня остановит, но нет, она меня даже не заметила. Я полазил по грядкам, хотел найти, что-то съестное, но на дворе осень и с огородов всё убрали. Тогда я вышел на улицу, вспомнил как дома хорошо, пошёл к главной дорогие, по которой мы не так давно шли с мамой. Дорогу домой в хутор, я знал приблизительно, но всё-таки решил идти домой, так как тётка ко мне относится враждебно, она свою вражду на Кондрата Чухлеб, теперь, перенесла и на его детей. Иду по дороге и думаю, мне главное добраться до лесной полосы, а там вдоль неё, по грейдеру, я дойду до дома. Когда я дошёл до лесной полосы, то как-то успокоился, знал, что не заблужусь, и веселее пошёл домой.