Чтение онлайн

На вопрос: он ли, мой ли отец виноват? Да, конечно, виноват. Более всех виноват. Но вот и Хрущев признавал, что у него руки по локти в крови, а сколько их всех таких — сотни-тысячи. Согласно анекдоту: Берия в крови по горло, и то только потому, что стоит на плечах Сталина.

Моя главная идея: все виноваты!

Все, кто работал на эту человекогубилку, включая крестьян, сшибающих кресты со своих деревенских церквей, вырезавших кресты на спинах попов; включая всех, кто строил для них, защищал их, укреплял их; включая всех, кто ходил на демонстрации и искренно выкрикивал здравицы кровавым палачам, тем самым поощряя их, и самому людоедскому режиму.

Все единицы, крупинки, песчинки того самого пролетариата, бессмысленная и жестокая диктатура которого так глубоко и кроваво обстругала страну, ее культуру, ее духовность.

Виновны композиторы и поэты, сочинявшие оратории и кантаты, здравицы и гимны монстрам и людоедам.

Виновны те, кто сочинял, что «Ленин живее всех живых», осталось только привести в исполнение; виновны сочинившие стихи «Спасибо Вам, родной товарищ Сталин», те, кто призывал «держать страну в ежовых рукавицах», те, кто писал: «Уберите Ленина с денег, он для сердца и для знамен», соревновался между собой, как бы пограциозней представить в искусстве режим дыбы, топора и плахи.

Виновность каждого определяется не только положением в обществе, выполняемой функцией, хотя это самое главное. Но и на любом рабочем месте. Чем старательней, ответственней, лучше работал человек в этом сатанинском государстве, тем он более виновен.

В этой человекогубилке мой отец работал ответственным, старательным рубящим винтом по переломке самых партийных, самых беззаветных. Он старался работать хорошо. Хороший палач — палач-изувер.

На это его пригласили.

За это его и расстреляли.

О веревке

«В доме повешенного не говорят о веревке» — народная мудрость. Зато в доме палача только и разговоров, что о веревках и топорах. На месте божницы — скрещенные кнуты да арапники, плети да пятихвостки.

В красном углу, где у других пианино, у них плаха с топором. Кстати, у нас дома была плетка. В магазинах я таких не видел.

Мохнатая, в виде козьей ноги с копытцем, из которого свисают несколько плетей. На конце самой толстой из них плетенный из той же кожи кружок с пятак величиной.

Мне этой плеткой играть не разрешали. Даже в руки брать.

Однажды, еще в Москве, я в очередной раз отказался есть перловую кашу. Мама кричала на меня, как полагается в еврейских семьях, потом убежала из кухни и вернулась с этой самой плеткой, театрально замахнулась на меня и грохнулась в обморок. Дедушка с бабушкой стали обмахивать ее мокрым полотенцем, а мне мигнули сгинуть. (Меня до сих пор тошнит только от слова перловка. Вообще, в детстве я плохо ел, мало. Мама водила меня к врачу, результата я не помню. А моя сестра Светлана прямо в школе однажды упала в голодный обморок. Шум был сильный. Правительственная школа, для людоедской элиты… Как это, голодный обморок? Но Светлана просто тоже плохо ела. У меня это кончилось тем, что, дорвавшись, я стал есть много, по две порции, и к тридцати пяти годам обзавелся брюшком, которое разрослось и стало к старости боговать надо мной. При этом все остальные фрагменты тела остались почти такими же худыми, как в детстве.)

У нас в доме не принято было говорить об отце. Тем менее о его занятии. Да мы никогда во всю жизнь, после того как отца не стало, не собирались вместе. За одним столом. Только когда Неля умерла. Мама, Света и я. Мама и я. Света и я. Неля и я. Если об отце и говорили, то в один оборот, тема не раскручивалась.

Неля говорила:

— Я бы отдала руку. Правую руку.

Когда она это сказала, я спросил:

— А кучу дерьма смогла бы съесть?

При этом, никто не поверит, я не ерничал, хотел узнать границы жертвенности. Кусок тела — это что. Руку, ногу, глаз вот возьмите, особенно этот косой, правый. Часть тела за отца… Хоть голову. Я бы и не задумался.

Неля подумала и сказала:

— Съела бы.

Вот за себя я не ручаюсь.

Мама только поджимала губы и горестно цедила:

— Он виноват, я знаю — он виноват.

И начинала плакать. В последние годы уже не плакала, подбородок трясся, глаза опухали.

— Не могу больше плакать, нечем, все выплакала.

Где? В чем отец был виноват? В какой момент границу перешел?

Мама так и не сказала.

Я скажу: не надо было и близко ко входу в ад подходить.

Я спрашиваю у Люси:

— Тебе не противно, что мой отец… Одни все-таки гены… Не мерзко ли тебе быть женой сына палача?

— Я твоя жена. Я тебя люблю. Я хочу быть твоей женой. Твоего отца я не знала. Мне очень жаль его. Нет, нисколько, ни капельки не вычитается из тебя, из моего отношения к тебе. Жалко только, что ты так убиваешься, никак не можешь это пережить.

Я рассказываю, сколько знаю, об отце своим детям.

— Вам не стыдно, не противно?

Егор отвечает:

— Нет, абсолютно. Напрягает немного — да. Но не стыдно. Я с этим родился, это мой дед. Я видел его фотографии, он мне нравится, я на него похож и не вижу в этом греха. Знаешь, я как бы горжусь своим дедом. Все в пыль растирается. А о нем так много говорят, что-то сделал, след оставил, остался в истории.

О Господи, какой след! Насколько бы нам всем было легче без этих кровавых следов.

Спрашиваю старшего — Артема: не стыдно, не противно?

— Абсолютно. Это как быть потомком Малюты Скуратова, графа Бенкендорфа, Аракчеева. Никто из современных их потомков их не стесняется, а даже гордятся — ниточка, соединяющая с историей. Никакой тени от деда, пролитой им крови на себе я не чувствую. Наши друзья ничего этого не знают и не интересуются…

— Ну а вот если узнают?!

— Всем своим лучшим друзьям я сам рассказал. Никто ни словом не обидел, на меня, да и на тебя вину не перенес. Не всем своим девушкам, но практически всем, с кем бываю более одного раза, ну и конечно русским, я говорил, рассказывал, фотки показывал, совершенно не стесняюсь.

— Ну и что они?

— О-го-го, они! Они — вау! Ну то есть, было бы круче, если бы я оказался внуком Сталина или хотя бы Берии, но и так не плохо.

Внук деда из истории.

Хрен знает что. Да… вляпались мы с отцом в историю.

Когда я читаю про пытки и казни, а я читаю про это, я непроизвольно ощущаю это на себе. Испанский сапог на ноге, кресло ведьм под собой, кол и иудейскую грушу в собственной заднице. Умопомрачение. Мой отец орудовал примитивной палкой. И не хочу знать, еще чем.

У меня был когда-то длинный теоретический разговор с одним коллегой, как он признался, тоже сыном полковника КГБ, но его отец по бумажной части, никого сам не пытал, только протоколы допросов складывал и подшивал. Я ему про моего отца ничего не сказал, и он не признался, что знает. Спорили мы вот о чем.

Скажем, война, непримиримая и безжалостная война. С врагом смертельным. И завтра бой. Расположение сил врага мы не знаем, а от этого может зависеть исход боя, судьба всей кампании. Если бы мы знали, исход предрешен. Мы их берем, и, что важно, малой кровью, практически без потерь.