Чтение онлайн

О моем отце

О моем отце в «Яндексе» много. Больше, чем обо мне.

В моих папках, сил нет их опять расшнуровывать, — ужас!

Его подпись под списком на расстрел. Мрак!

И того он замучил. Ужас!

И этого.

Замечательные люди.

Некоторые даже не коммунисты. Их-то за что? Кошмар!

Не осталось неиспользованных слов-проклятий.

Здесь, в Америке, в книге о Берии я встречал его имя, правда без злобных комментариев, а в простом перечислении. Раскрываешь очередную газету, журнал, а там опять все те же эпитеты, которые уже были, и еще один похлеще от себя.

Так ему и надо. Так моему отцу и надо.

Так мне и надо.

Так моей жене и надо.

Так моим детям и надо. Чем мы-то все заслужили?

И до седьмого поколения.

Нашли виновного. За всю кровь и грязь. Он все это в одиночку придумал, создал, построил, людей на улице выкрадывал, чтобы свои садистские наклонности втихаря удовлетворять.

Приведу еще раз последние, предсмертные слова отца, которые я знаю из речи Хрущева:

«Мне сказали, что Косиор и Чубарь являются врагами народа, поэтому я, как следователь, должен был вытащить из них признание, что они враги». (Шум возмущения в зале.)

Я лицо небеспристрастное. Но никак в толк не возьму, чему это делегаты XX съезда так возмущались? Они думали, что моему отцу сказали:

— Это кристальной души люди, лучшие из большевиков-ленинцев. Помучай-ка их, Борис Вениаминович, проверь алмаз на прочность.

Или как?

Или он сам их на улице нашел, подобрал, уговорил к нему в кабинет на чаек зайти? В нормальной ситуации, до ареста, он к ним не вхож, они вона какого масштаба большевики! Это кто-то еще больший (уж не сам ли Хрущев?) их взял и к нему, моему отцу, под винт, подставил. Он так и сказал.

Может, делегаты съезда думали, что, только увидев, кого, каких замечательных людей ему в кабинет привели, мой отец, как хороший, честный работник, как чекист, как полковник, должен был с гордостью отказаться делать эту гнусную работу (не надо было и начинать!)?

Как бы сами возмущавшиеся себя бы повели?

Выбор невелик: как всегда при советской власти: выбор из одного.

Даже если в позу встанешь и откажешься, тебя самого изничтожат, а этих, которых ты пощадил, конечно, тоже в живых не оставят. Их участь решена уже самим фактом ареста.

Может, натужитесь вспомнить анекдот, как уважаемый человек, маршал и герой, сидит в кабинете лейтенантика-следователя, нервничает, а тот на него внимания не обращает.

— Да как вы смеете так издеваться. Я — уважаемый человек, маршал и герой. Я пока еще только подозреваемый, а не осужденный, и вы не имеете права!

Тут якобы лейтенантик встал, подвел маршала к окну, показал ему кишащую народом Лубянскую площадь и сказал:

— Вот видишь этих людей на площади? Это все подозреваемые. А кто ко мне в кабинет попал, тому полный трендец.

Почему тот, кто придумывал этот исключительно смешной анекдот, понимает это: все, кто по эту сторону «железного занавеса», под подозрением, что кто арестован, тому конец, а депутаты съезда — нет? Загадка.

«Я считал, что выполняю поручение партии». А чье же еще? Это же не частная лавочка. Кто же моему отцу зарплату платил, орденами награждал, присваивал очередные звания? Мурка с Молдованки, что ли? Создали общегосударственный аппарат уничтожения врагов, наняли людей, исполнителей — а теперь они как бы и виноваты. Как бы по собственному почину…

Сатанинская власть, бесовская партия.

Газетные шавки, журналюги, у которых ни знаний, ни мысли в голове, бросаются на любую тему, лишь бы жареным запахло. Нет времени вдумываться в смыслы, да и нечем, одна задача — обгавкать и ножку задрать. Нет смысла обращать внимание и на таких фанатов одной идеи, одной извилины, вроде Антонова-Овсеенко. Но есть же кто-то, на самом деле знающий, понимающий, умный, злонамеренный.

Этот, умный, дальновидный осознанно пытается отвести вину от страны-убийцы, от государства-палача, от партии большевиков-людоедов и обрушить гнев исторический, гнев людской на малого одного, выбранного в жертвы Молоху.

Вот для этого ему необходимы слова вроде «садист». Слова — уничижительные клейма, характеристики персоналий. Не страна-людоед, а какие-то отдельные плохие люди, людишки, больные садисты творили большое общечеловеческое зло. Сколотили бригаду, шарашку-шабашку и натихоря, пока никогда не ошибающаяся партия смотрит далеко вперед за горизонт и никто не контролирует, замучивали лучших людей страны.

Вредная, злобная идея.

В «Яндексе» я нашел единственный словесный портрет отца. Если не считать тона, насмешливого, презрительного, удивительно точный. Описал отца Валерий Семенович Фрид, известный многочисленными сценариями.

Фрид Валерий Семенович. «58 с половиной, или Записки лагерного придурка».

ФРИД Валерий Семенович (1922–1998), сценарист, актер.

Родился в Томске (город, где я многие годы работал). В 1940 (когда я родился) поступил на сценарный факультет ВГИКа. В 1944, сдав досрочно экзамены по теоретическому курсу, ушел добровольцем в Красную Армию. Диплом защитил много лет спустя (1957, был незаконно репрессирован). Сценарист, много лет работал в творческом содружестве с Ю. Т. Дунским.

…Меня действительно не расстреляли. Расстреляли самого Шварцмана — в 53-м вместе с Влодзимирским и другим заместителем следственной части по ОВД полковником Родосом[12].

Этот заслуживает отдельного рассказа.

Он зашел поглядеть на меня перед нашим переводом с Малой на Большую Лубянку. Маленький, рыжий, с неприятной розовой физиономией, он в тот раз был в штатском — в светло-сером хорошем костюме.

Снял пиджак, повесил на спинку стула и стал расхаживать по кабинету, заложив за спину короткие ручки, поросшие рыжим пухом. На брючном ремне — прямо на копчике — была у него желтая кобура крохотного пистолета[13]. По-моему, он нарочно повернулся ко мне задницей, демонстрируя эту кобуру, — видимо, представлялся себе зловещей и романтической фигурой.

К этому времени я уже признался во всех несуществующих грехах и твердо стоял только на том, что о наших «контрреволюционных настроениях» ничего не знали Нина Ермакова, моя невеста, и два друга детства — Миша Левин и Марк Коган. (Я не подозревал, что они уже арестованы.) Мое упрямство Родосу не понравилось, и, как сообщил мне мой следователь, полковник отозвался обо мне так: «По меньшей мере мерзавец, а может быть, и хуже». Странная формула; но фразу, мне кажется, достойную войти в историю, он сказал Юлику Дунскому: