Чтение онлайн

Два раза попадали к Шкуринову. Тогда еще Шкуринову, но позже мне говорили, он повел тяжелую войну с наказаниями и требовал, чтобы фамилию его называли Шкуринов.

Мягкий такой, паточный замдекана. Мы заходим, он из-за своего стола выходит, вплотную к нам руки жмет, поощряет:

— Это правильно, что вы прямо ко мне. К кому же еще? Кто еще, как не Шкуринов, студентам поможет? Студенты меня знают, никто им не поможет, а Шкуринов поможет. Шкуринов стеной за студентов, деканат против, а Шкуринов — за, студенты это знают, они это чувствуют. Мне хоть ночью позвони, если по студенческим делам, никогда не откажу, не обижусь, ни за что не откажу. Не то что все что могу — сделаю, и что не могу, тоже сделаю.

С чем вы ко мне?

А… Ну извините, именно в этом деле я вам помочь не могу.

Еще меня Меськов несколько раз к себе домой приглашал. Видимо, в первый раз одного, а потом с Люсей. Теперь я думаю — с родителями знакомить. Он родителей своих нежно любил. Большой, вроде, уже парень. Бабушку свою трогательно любил. У меня давно уже, с самого детства, никаких бабушек, а у него была, и он не скрывал своей нежности. Когда он к нам сюда приехал, у нас неделю жил и очень к нашей бабушке привязался, Люся сказала, что не удивилась этому.

Тут я сделаю маленькое отступление. О несовпадении сущего и кажимости, о том, как по внешнему виду и обстоятельствам не всегда можно судить о сути.

На примере Меськова.

Как он выглядел? На первый, так сказать, взгляд? Молодой мажор! Это слово, может, попозже объявилось к употреблению, но суть такова.

Есть три составляющие житейского счастья. Не того счастья, что в сказках и мечтах, которое и определить не удается, а счастья обыденного, если бабкам на скамеечке верить. Так вот, у такого, лишенного романтического флера, счастья без загадочной неопределенности есть три обязательные составляющие: здоровье, красота и богатство.

Ерунда все это, конечно. Богатый, красивый, здоровый… а счастья нет. Можно представить себе. Был на эту тему такой псевдоукраинский анекдот. Как два мужика решили выпить. Забили кабанчика. Сало, мясо копченое, мясо жареное, огурчики, холодная горилка.

— Ну что кум, выпьем? Давай выпьем за здоровье.

— Ни. За здоровье не хочу пить. Вон кабанчик был здоровый. Помогло это ему? Давай лучше за удачу.

Не достаточны богатство, здоровье и красота для счастья. Даже все втроем. Кто не верит, прочитайте книгу Иова в Библии.

И не только они не достаточны, но даже и не необходимы. Была бы удача!

Реальное, сказочное, волшебное счастье связано именно с удачей. Был болен, был инвалидом, выздоровел — счастье! Был уродом, калекой, выпрямили — счастлив!

Был нищим, нашел клад, или хоть украл и не поймали — счастье.

Так вот Меськов к моменту нашего знакомства всеми этими составляющими обыденного счастья был в значительной степени наделен. Здоровьем и мужской красотой вполне, а богатством… Ну что ж, на тот момент.

И вот… И тут…

Начинаются несовпадения сущего и кажимости.

Ну выглядел ли тогда молоденький еще Меськов, не Валерий Сергеевич еще, а, можно сказать, Валерка, деловым, умелым, расчетливым человеком? Да нет, конечно. Скорее он выглядел расслабленным мажором, которому нужно принести и подать. Но оказался! Он оказался хватким, жестким, организованным человеком, способным и умелым.

Ну выглядел ли он человеком, кто может писать? Статьи, книги. Как Саша Н., как А. А. Ивин, как я в худшем случае. Оказалось, еще как может. И сколько угодно, и на любую тему, и, что самое важное, в срок, по заказу.

Был ли молодой Меськов похож на надежного, заботливого и нежного семейного человека? Лично я бы куда скорее определил его в любимчики семьи, о ком все заботятся, на горшок его тащат, рот салфеткой после еды вытирают.

А он готовит прекрасно, защитник и опора, добытчик и оплот.

Выглядел ли тогда Меськов как мой самый долговременный, самый лучший, самый надежный, самый безотказный друг, единственный, с кем мне ни разу не удастся поссориться? Можно ли было заподозрить, что наша дружба не прекратится и не ослабнет, даже если его карьера вознесется завидно далеко вверх, а моя карьера рухнет и самого меня жизнь опустит, как можно было и предположить. Никто не мог этого предположить. Я не мог. Но вот же так и вышло.

После этого отступления вернемся к моменту, когда он пригласил меня в гости.

Нас накормили. Я еще худеньким был, последние мои годочки, а они угощали супом из осетрины. Хотя вышел конфуз.

Мама и бабушка Меськовы все это приготовили и спланировали по-французски, сначала мясо, а потом суп. И вот в качестве предварительного блюда, для разгона, что ли, приготовили тушеную баранину. Эва! Когда это я последний раз баранину ел? А такую вкусную, видимо, никогда, до сих пор вкус во рту. И я правда чуть не всегда был немножко голодный. Не прямо голодный, но желудок добра не помнит и до жратвы был жаден. А тут они, родители Валерки и его бабушка-искусница, поставили котел баранины. Искус.

И я искусился. И много кусков искусал.

Тут и случился конфуз. Внесли царское блюдо: уха из осетрины. А я же не знал, я уже во всю на баране оторвался. В общем, я сидел, в тарелку не смотрел, ложку поднимал и на ощупь в себя заливал и молил, чтобы жидкое само между бараниной куда-нибудь просочилось, потому что плацкартных мест к этому времени у меня в брюхе не было ни одного.

Лекции

На старших курсах мы начали за денежки публичные лекции читать. Константиновский пристроился к горкому партии. Читал какую-то идеологическую дрысню. Это легко. Погасить в себе брезгливость и открыть рот.

Однако он много смешного рассказывал. Помню, академик Сахаров появился на политической арене. Диссидентство родилось после речи Хрущева на XX съезде КПСС (факты, обнародованные Никитой Сергеевичем, были ужасные, страшные. А объяснение, что, мол, сатана Сталин один во всем виноват, неудовлетворительно абсолютно. Вот и пошел разброс мнении, на деятельности Сахарова возрастал, воспухал как на дрожжах. Тем более со скандалом прошел уже и процесс Даниэля и Синявского, уже и по улицам Праги постреливая прошли советские танки.

У нас на кафедре логики проходил практику чех с какой-то сомнительной фамилией Пивздич, что ли, или Плохетка, не помню. Постарше нас. Он нам книжки по живописи раздаривал, Филонова я помню, я именно у него впервые увидел, в их бараке свободы было побольше. Сразу после начала чешских событий он навсегда уехал. Но перед этим, стоя в коридоре факультета, этот почти пожилой человек плакал, рыдал настоящими слезами и, еле-еле говоря слова, причитал:

— Ваши танки шли по улицам нашей красавицы Праги, никакого сопротивления, но они стреляли, стреляли, — он называл самые памятные здания их столицы. — Чехи никогда вам этого не забудут. Чехи никогда вам этого не простят.