Чтение онлайн

Тут для умелых большой простор в перестановках. Матерных слов больше, чем остальных. Рекорд по плотности использования табуированных слов на строчку текста.

Хотя сами матюки просто заменяют слова из словаря, а не служат эмоциональными усилителями и оглушителями — как им полагается. Иначе говоря, это хоть и грубословный анекдот, но не сальный и не соленый.

Однако разрешение было получено, и я выложил несколько настолько соленых, что один из моих соучеников заорал:

— Давайте убьем Родоса и съедим его с пивом.

И вправду на закуску уже не хватало. Прилично набрались.

Несколько раз пробовали перейти на «ты», но мне так за всю жизнь и не удалось. Потом взяли такси, у Гастева еще хватило трезвости правильно назвать адрес, но в квартиру его уже не вводили, а вносили, так что его семья еще довольно долго этот эпизод нам с укором напоминала.

Курс этот Гастев все же до конца дочитал и экзамены принял. Мы к нему домой приезжали сдавать, но там больше не пили. Очень обстоятельный, аккуратный, точный в деталях был человек Юрий Алексеевич Гастев.

Гастев

Ни в родственниках, ни в близких друзьях Юрия Алексеевича я не состоял. Раза три пил с ним на брудершафт, но на «ты», на «Юра» переходил кратковременно, только в процессе выпивания рюмки. Дружба предполагает некое хотя бы приблизительное равенство в отношениях. У нас этого не было.

Иногда, теперь уже не сосчитаешь, сколько раз, сидели за одним столом, но тоже скорее по отношению к одной науке, чем по дружеству. Так что о том, каким благородным, самоотверженным, обаятельным, нежным, добрым, заботливым Гастев был в быту и среди своих друзей, я хоть и знаю, но написать пристало кому-нибудь другому.

Он сидел. По 58-й политической статье, но не в одно со мной время, не в одном со мной лагере. Мы нашли с ним общих знакомых. Например, я сидел со всей группой Покровского, почти всех их по-разному близко знал, с одним из них, Маратом Мешковым, смею надеяться, дружил.

Гастев лично знал только Ренделя, но тоже — ему друг-ровесник, а мне человек из старшего поколения. Про политику мы с Гастевым говорили. Сходились в общем: ненавидяще-отрицающе-презрительном отношении к партии, руководству, да и всей людоедской мраксистской идеологии.

Но установки были существенно разными — Гастев был романтиком, идеалистом, экстремистом, диссидентом! И друзья у него были диссиденты. А я очень боялся опять в лагерь угодить и диссидентом и антисоветчиком был только укрывшись с головой одеялом, наедине с женой Люсей. С друзьями я «контрреволюционное» говорил, признаюсь, без пыток. Они в большинстве, тоже из понятных соображений, были членами этой партии. Им я доверял.

Гастев и его друзья, с которыми он диссидентствовал, очень высоко ставили планку порядочности. Так что, мне из-за этого с ним ссориться, что ли?

Как-то я у него спрашиваю:

— Юрий Алексеевич, а вы не знаете, где сейчас Молотов и что поделывает?

Он моментально ответил:

— Меня заботит лишь, чтобы он не знал, где я и чем занимаюсь.

Между прочим, не только я не входил в круг близких друзей Ю. А., но и он в круг моих друзей не входит. Кто он мне? Кто я ему? Я ему — один из семи слушателей его лекционного курса «Проблемы обоснования математики» на философском факультете МГУ, отношения с которым затянулись и расширились. Надеюсь, он признал бы, что в лучшую, теплую сторону.

Для меня Гастев — звезда и украшение моего личного пантеона славы, человек замечательный и лучший из встреченных мной преподавателей.

Тут я считаю себя профессионалом и готов свидетельствовать.

Гастев — преподаватель

Не знаю, где, кому и что еще читал Гастев, чтобы заработать на бытие и освободить этим сознание для размышлений о высоком. Он не был профессионалом. В том хотя бы смысле, что не читал методическую литературу. Правда, и все известные мне выдающиеся поэты не заканчивали институт литературы. А те, кто заканчивал, — выдающимися не стали.

В этом смысле забавен и доказателен прецедент, когда за заслуги перед поэзией Евтушенко признали закончившим этот институт. Хотя де факто он не заканчивал его, а наоборот, был из него исключен. Исключен именно за то, что подавал надежды стать выдающимся. Смешная ситуация. На месте поэта я бы в центральный момент бросил что-нибудь символическое на пол.

Подозреваю, что Ю. А. Гастев даже не был любителем преподавательского дела, а тяготился им. Ну что ж. Кое-кто из писателей писал, стоя в тазике с холодной водой, чтобы поскорее отделаться от ненавистного труда.

Зато Гастев был мастером.

Он был невысоким, сутулящимся юношей зрелых лет. С вихрами взлохмаченного кока на голове. Ну, какой из него по внешнему виду хороший преподаватель? Тем более образцовый.

Ну хорошо. Портрет не вышел. Но главное-то не во внешности. Возьмем голос, манеру излагать. Как должен говорить хороший лектор? «Говорит как пишет» — вот закон. Грамматические и стилистические огрехи не-до-пу-сти-мы. Лучше всего прямо читать заверенный цензурой текст.

А Гастев? Какой-то деффект речи, никаких вообще бумажек, дома забыл. Стоит не лицом к аудитории, а боком, одной рукой, другой рукой, а то и двумя сразу вихры свои треплет, отчего они еще более лохматятся. Начинает фразу, останавливается, снова начинает по-другому, новыми словами, самого себя перебивает, еще и чертыхается и наконец резюмирует, что «не выходит». Ужас!

Набирает воздух, пыхтит, изображает размышление вслух…

Просит нас подсказать…

Найти ошибку в том, что он полчаса назад сказал…

А мы что? Учиться пришли.

И уж совсем ни в какие ворота. Как-то я спросил у своего друга Меськова:

— А чего это у Гастева, такого ясномыслящего человека, такие мутные глаза иногда? Прямо-таки оловянные, как у Марины Цветаевой?

— Да ты что, не видишь? Он же почти всегда поддатый.

Мать… Перемать! Проклятая невнимательность.

Так вот почему… А… Так вот, значит, почему… Ах я осел неприметливый.

Ясно: никак Гастев не тянет на чин хорошего лектора. Тем более образцового.

Гастев и не был лектором хорошим, он был — блестящим. Фейерверкером!

С искрой от самого Господа Бога. Что я и попытаюсь продемонстрировать.

Тогдашний завкафедрой Александр Александрович (Сан Саныч) Зиновьев пробил для Ю. А. Гастева, отсидевшего по 58-й политической статье и, может быть, еще не реабилитированного, чтение курса «Обоснование математики» для нас — третьекурсников вполне аполитичной кафедры логики.