Чтение онлайн

Он нам в тоне: «Я сейчас вам, серым да сирым, все непонятности разъясню и мировые проблемы поставлю на место, опущу до околопа-рашного уровня». И в таком напыщенном стиле свой безмозглый два-дцатитиминутный доклад завершает уже чуть ли не в состоянии припадка умственного нарциссизма.

Ответную операцию по отряхиванию праха с ног своих начинал обычно Меськов. Вяло, издалека и невзначай. Чуть ли не с позевыванием, низко, почти носом водя по бумаге, долго просматривал свои записи он, затевал витиеватое возражение:

— Достаточно убедительно проведенное доказательство…

— Полнота охвата материала…

— Непротиворечивость или как минимум бессомнительность исходных положений…

— Устойчивость и надежность авторитетов…

— Продуманность и профессионализм всего построения…

— Я в восторге от цельности выступления…

Тут, в этом месте, докладчик млел до соплеотделения и начинал украдкой озирать аудиторию, чтобы навсегда запечатлеть атмосферу триумфа и благоговения.

— Но! В ней, в этой цельности-то и изъян!

Или где-нибудь в другом месте.

— Стоит найти Архимедову точку опоры, подцепить воз приведенных силлогизмов, и летит в тартарары все!

— Не какая-то часть, а именно все гнилостное квазицельное сооружение этого блудословного выступления целиком!

— Камня на камне не остается!

— И зацепочка-то такая есть и найдена!

Действие второе. Я иду на добивание.

Часто я начинал с Меськова. С критики Валерь Сергеевича. Так отрепетировано. Как бы я ему возражаю, я с ним не согласен.

— Мягок до оппортунизма…

— Снисходителен…

И по головной колонне, по флангам и по тылам беглым огнем. Я еще и половины не сказал, Меськов опять руку тянет, добавить хочет, не все сказал, добить хочет.

Бомбардировка Дрездена. Заход за заходом. В дым, в пыль.

У докладчика обсыхают аргументы, и в мозгах рядом со старыми кривыми извилинами образуются новые овраги и рытвины.

Заканчивалось тем, что руководитель, Василий Сергеевич его звали, прекращал избиение хвастуна, делал ему замечание, чтобы впредь не задавался, показывал на нас как на образец понимания и революционной критики.

Нас стали бояться, просили разрешения выступить.

Опять отступление. В моей жизни было всего три эпизода, когда я так удачно с полным успехом работал с кем-то в паре. Эпизодов гораздо больше, с одним Меськовым не менее трех, но напарников в моей жизни было три. Это любимые, замечательные воспоминания, у меня лично вызывающие восторг.

Вроде как стих удачный написать, может и больше.

Два других случая не ко времени, не к месту. Но я не уверен, что у меня есть время и будет место об этом написать. Как я делаю: пропустить? Жалко. Назову хоть.

В Томске, в Томском государственном университете по моей беспартийности двинули меня по профсоюзной линии. Начальником производственного отдела профкома ТГУ. Самый главный отдел. Заведующий соцсоревнованием. Фикция общегосударственного значения. А в отделе у меня было не помню сколько еще человек. Но был там мой заместитель и все остальное, впоследствии мой ближайший в Томске друг, а еще позже замгубернатора Томской губернии Слава Зинченко. Вячеслав Иванович. Мы с ним выступали не хуже, чем с Меськовым.

Тоже не один, а несколько раз. Это забавно, может, позже опишу.

А последний раз, уже здесь, в Америке. За моим столом собирается все реже народ многограмотный, эрудированный, интересующийся. И зашел как-то разговор о религии. И я высказал одно из сотен своих спорных положений.

Народ только накрахмалился меня сбивать ответным огнем или хотя бы вопросы ехидные задавать, и тут совершенно неожиданно для меня слово взял мой старший сын Артем. Библия у него — любимая, настольная книга, память приблизительно как у меня и за плечами иезуитский колледж Америки, где многие предметы читали отцы-иезуиты, прямо в рясах. И он непрошено, с цитатами из Библии и пересказом того, что говорили в колледже, сильно поддержал меня. Противники сникли. А когда сынок закончил, я опять подхватил:

— У этой проблемы есть и другая, не менее интересная, но скрытая сторона…

И опять — я теоретическую часть, только рот закрою, на подлете сынок с примерами и подтверждениями. Минут уже через пять я спиной почувствовал какой-то общий восторг, прямо-таки эйфорию гостевую. Мы и смотрелись, может быть, неплохо, я, толстенький, на месте председательствующего, а вокруг меня небольшими кругами, на бреющем полете совершает аккуратные мизансцены мой красавец сынок.

А уж слушались мы просто отпадно.

Фотографии делают, тут бы уместнее на память была бы магнитофонная лента.

Однако главной проблемой у аспирантов был отнюдь не этот семинар, хорошо ли, плохо ли, всем выставляли зачет. Главное было — публикации. Дефицит бумаги.

Мелочь, в стране, где дефицит всего, что тебе в этот момент понадобилось.

На философском, как и на любом гуманитарном факультете, много пишущие люди собрались. Не столько на доске, мел обычно был, сколько именно в печати. Из-за бумаги чуть не дрались, и аспиранты в этой агрессивной очереди всегда были самыми последними.

Мы с Меськовым выдумали вот что (уж в этом месте авторство мне не дорого. Я не помню, но пусть он придумал): пойти с вытянутой рукой по отделениям и кафедрам и выпрашивать листы под общефакультетский аспирантский сборник.

И я пошел. За себя просить мне всегда стыдно, за других, за аспирантов, даже весело. Я ходил по кафедрам, объяснял общую идею, грандиозность замысла, просил, уговаривал, клянчил, ставил одни кафедры в пример другим, ничего не стыдно.

Была, конечно, а как же, в этом и маленькая шкурная идея: мы с другом-соавтором Валерием Сергеевичем ужас какие писучие попались, уже несколько совместных статей с ним слепили, в том числе и в центральные печатные органы философии, и хотели, чтобы, ясное дело, всем сирым и обиженным, в необходимом им объеме, но чтобы и нам — сколько захотим.

По углам по сусекам наскребли, и мы в первый же раз наклянчили 25 листов, знающие люди поймут и ахнут. А потом, ссылкой на эту цифру, добивались большего. Главным редактором был все тот же Василий Сергеевич, который полностью нам доверял и все, что мы просили, подписывал.

Статьи, включая и наши личные, были, конечно, барахлом, да хоть и докторов возьмите — синюшный выморочный мраксистский маразм, в различной степени грамотный. Но там были «статьи» приезжих, даже как-то грустно вспоминать. Большая цитата из «Правды» — абзац. После него пересказ этой цитаты своими словами, и так от начала до конца. Жуть. Некоторым отказали. Однако в целом проблема публикаций аспирантов была снята.