Чтение онлайн

– Лешка! – послышался из-за двери голос Анны.

– Мне надо идти, – шепнул мальчик.

Он вскочил со стула и выбежал из комнаты. А Максим остался лежать на диване, глядя в потолок и о чем-то размышляя. На его синюшных обескровленных губах застыла странная полуулыбка.

Наконец дверь открылась, и в комнату вошла Анна, как всегда, сосредоточенная и хмурая. В руках – бинт, вата и коробочка с антисептиками и мазями.

– Надо сменить повязки, – сказала она, присаживаясь на стул.

Максим залюбовался ее лицом.

– Аня… – проговорил он с улыбкой. – Знаешь, годы пошли тебе на пользу. Ты стала еще красивей. Почему ты не пускаешь сюда сына?

– Потому что ему не стоит смотреть на ваши раны… Сейчас будет немного больно. Придется потерпеть.

Она принялась аккуратно разрезать старые бинты.

– А может, дело в другом? – тихо спросил Максим.

– Повернитесь боком, – сказала она. – Я обработаю рану.

Максим сделал, как она велела. Накладывая заживляющую мазь, она не смотрела ему в лицо.

– Аня, этот мальчик мой сын, верно?

Она замерла, но лишь на секунду.

– С чего вы взяли?

– Он похож на меня.

Анна сделала резкое движение, и Максим зашипел он боли.

– Простите, я случайно. Мало ли кто на кого похож?

Максим улыбнулся.

– Аня, может быть, я и правда самовлюбленный болван, не замечающий ничего вокруг… Но не настолько. Он вылитый я в детстве!

– Вам показалось.

– Аня, он ведь мой сын? Скажи правду, прошу!

Анна поднялась со стула.

– Пойду, принесу шприц. Пора сделать укол.

Она вышла из комнаты. Максим посмотрел ей вслед. Потом пробормотал:

– У меня есть сын… – Выдержал паузу и повторил, как бы стараясь приучить себя к этой мысли: – У меня есть сын. – И выдохнул: – Удивительно!

Когда минут через десять Анна вернулась с лекарством и шприцем, Максим сидел на диване, закутавшись в одеяло. Она молча набрала в шприц лекарство. Максим чуть поморщился, когда игла вошла ему в кожу.

После того как Анна закончила, он мягко попросил:

– Аня, присядь рядом. Я хочу с тобой поговорить.

– Мне некогда сидеть, – сказала она. – У меня дела.

– Я не отниму много времени.

Анна секунду помедлила, но все-таки села. И Максим заговорил – негромко, чуть взволнованно:

– Пойми, в моей жизни до сих пор не было никакого смысла. Вообще никакого, понимаешь? Каждый вечер перед сном я надирался допьяна, чтобы только не думать об этом. Но от мрачных мыслей не убежишь. От депрессии не убежишь. Мне было плохо.

Анна проговорила с едва заметной иронией:

– Депрессия – это действительно плохо. Но она лечится с помощью специальных препаратов.

– Зря ты так, – сказал Максим. – Ты не понимаешь, как плохо мне было.

– Куда уж мне, – усмехнулась она. – У меня-то в жизни было столько счастья, что я устала в нем купаться.

Максим виновато улыбнулся:

– Я понимаю твою горечь. Здесь, в этом провинциальном городке…

– В поселке, – машинально поправила Анна.

– …живут темные и жестокие люди. Старомодные привычки, дурацкие традиции… От всего этого, наверное, можно свихнуться. И то, что ты родила сына без мужа…

– Ну, хватит, – оборвала его Анна.

Она поднялась с дивана.

– Аня, я все еще тебя люблю, – сказал Максим. – Теперь я это четко понимаю.

Она молча направилась к двери.

– Моя жизнь ничего не стоит без тебя! – крикнул он ей вслед.

Анна, не оборачиваясь, вышла.

В ту ночь Киму приснился странный сон. Он шел по лесу, и лес был по-весеннему хорош и свеж. Под босыми ногами мягким шелком стелилась трава, такая зеленая, какой она бывает только в мае. Виктор некоторое время шел по траве, а потом заметил торную тропу и свернул на нее. Тропинка вела в чащобу, но чащоба эта была совсем не страшной. Обдуваемые теплым весенним ветром деревья весело шелестели листвой.

Виктор направился к деревьям. И шел довольно долго и с наслаждением, пока не заметил, что лес стал меняться. На смену свежим лиственным деревьям пришли сосны, кривые, темные, с желтой высохшей хвоей. Под ногами посерело и зачавкало, от свежей зелени не осталось и следа. А продолжавший дуть ветер сделался холодным, северным и пробирал Кима до костей.

Между деревьями Виктор уловил какое-то движение. Ему показалось, что он увидел сгорбленное темное существо, тащившее увесистый короб.

Ким ускорил шаг, быстро нагнал существо и остановился. Перед ним была старуха, старая-престарая, даже древняя, с темным от долгих лет и грязи лицом. Она что-то подбирала с земли и клала в старенький, почерневший от времени берестяной короб. Втянув ноздрями воздух, Ким почувствовал запах мха, плесени и волглой земли.

Старуха что-то тихо напевала себе под нос, и, прислушавшись, Ким сумел различить слова:

– Собираю, собираю, все в лукошко убираю… Вот поганки, стыд и срам… Даже их я не отдам…

– Кому не отдадите? – спросил Ким.

Старуха замерла, медленно повернула голову и взглянула на него слезящимися, глубоко запавшими глазами.

– Чудовищу, – сказала она.

– Чудовищу? – переспросил Ким.

Старуха усмехнулась узкими морщинистыми губами.

– Как поживает твоя мать, Ким?

– Моя мать? А откуда вы ее…

И вдруг Кореец узнал старуху. Это была бабушка Маула, которая десять лет назад ушла в лес и не вернулась обратно. Только выглядела она совсем ветхой, будто постарела не на десять, а сразу на тридцать или сорок лет. Виктор окинул взглядом темный мрачный лес.

– Что это за место? – спросил он.

Старая Маула прищурила маленькие слезящиеся глазки, похожие на запутавшихся в паутине морщин черных мух, и хрипло ответила:

– Ты знаешь.

Киму стало не по себе от ее взгляда и голоса. Он слегка попятился и тут услышал отдаленный многоголосый птичий клекот. Ким поднял голову и взглянул на небо. В вышине летела большая стая птиц, похожая на черную сеть или огромный отпечаток пальца.

Виктор уже почти отвел от птичьей стаи взгляд, но вдруг задержался, и брови его поднялись от изумления: птицы летели задом наперед.