Я уже большая
Шрифт:
– Не бойся, мама, я хоботом*, по ивняку пройду, никто не заметит...
_______________
* Х о б о т - сухое русло, старица.
2
Микита лежал посреди дороги, распластавшись на животе. От мокрой одежды - залатанного шабура*, серых штанов и портянок поднимался легкий парок.
_______________
* Ш а б у р - кафтан.
По сторонам дороги стояла высокая рожь, опустив в скорбном молчании еще зеленые колосья.
Подойдя к старику, Овдя окликнула его, но тот не пошевелился. Вокруг него вились оводы, большие черные мухи облепили кровавую рану на затылке.
"Неужто помер?" - со страхом подумала Овдя. Ей захотелось убежать без оглядки, но она пересилила себя, наклонилась над стариком и тронула его за плечо:
– Дедушка Микита, а дедушка Микита!
Старик застонал, повернул голову и посмотрел на девочку тусклым, невидящим взглядом.
– Дедушка Микита, я тебе кваску холодного принесла. На-ко, испей!
Микита, кряхтя и охая, сел, провел рукой по глазам.
– Пей...
– Овдя открыла туесок, подула на образовавшуюся сверху пену и поднесла туесок к губам старика.
Тот стал жадно пить - гульк-гульк-гульк. Опорожнил туесок до самого дна, на лбу его выступили крупные капли пота, потекли по щекам грязными струйками.
Овдя осторожно отерла лицо Микиты ладонью.
– Спасибо, - сиплым голосом проговорил он.
– Ты чья ж такая будешь?
– Анны Опошиной дочка. Овдя.
– А-а, как же это я тебя сразу не признал? Ох-хо-хо, все тело ломит, затылок огнем горит.
– Там кожа содрана. Кровь течет.
– Сорви подорожник, приложи.
Овдя сорвала широкий лист подорожника с крепкими продольными прожилками, обтерла его от дорожной пыли рукавом кофты, прилепила к ране.
– Мама настой травный прислала, - вспомнила Овдя и достала пузырек.
– Это хорошо. Налей-ка мне в рот, а то ненароком расплескаю зелье, попросил Микита.
Откупорив пузырек, Овдя вылила ему в рот тягучую, мутноватую жидкость. Микита глотнул и зажмурился.
– Матери скажи спасибо. Пособи-ка мне подняться да перебраться в тенек.
Ведя старика к черемухе, Овдя сказала:
– Мне подумалось, что ты помер. Чуть было не убежала, испугалась.
– Мертвых чего бояться!
– возразил он.
– Ты живых, вроде Амона, бойся. Все у него батрачишь?
– У него. Коров пасу. А мать у Гавры на поденщине сено косит.
– Ох-хо-хо, все кости болят, - снова застонал старик, опускаясь на траву.
– За что они тебя?
– спросила Овдя.
– Ведь ты не украл? Амон-то давеча кричал...
– Напраслину он на меня возвел. Зол Амон на меня за то, что я с ним тяжбу затеял. Он, покуда я был на войне, у моей старухи последний клин земли отнял. Вот я и решил свою землю вернуть.
– Так, значит, Амон хотел убить тебя, чтобы землю не отдавать?
– Убить бы до смерти не убил, а решил попугать, чтобы неповадно было с ним тягаться. И подсунул же черт мне тот горшок!
– Какой горшок?
– Да со сметаной! Мотра выбросить его хотела, говорит, собака из него жрала, осквернила. А тут я, как на грех, подвернулся. Вижу, в горшке еще сметана осталась. Зачем, говорю, добро выкидывать. Взял у нее тот горшок. Тут Амон на меня и налетел, горшок из рук вырвал, стал людей скликать, из погреба, кричит, утащил. Мотра, старая дура, нет бы сказать, как дело было, скорее шасть в дом - и ни гу-гу.
– А дядю Сергу Амон во двор к себе увел.
– Так это Кончаков был? Я и то поглядел, вроде бы он. Да недосуг было его долго разглядывать. Спасибо, отбил меня от этих живодеров. Ты вот что, дочка, сходи разузнай, что там творится. Я покуда тут в холодочке полежу, отдышусь чуток, а ты приди поближе к вечеру.
3
Овдя заглянула в Амонов двор. Никого нет, одна Мотра сидит на лавочке возле дома.
– Чего тебе?
– спросила Мотра, увидев девочку.
– Шла бы играть, чай, сегодня праздник...
– По ее раскрасневшемуся, добродушно улыбающемуся лицу Овдя поняла, что старуха вдоволь хватила свежей бражки.
– Может, коней надо напоить, а то Ерош небось в гости ушел, - сказала Овдя.
– Ушел, ушел, - согласно покивала Мотра.
– А коней напоил-накормил. Ну, уж коли пожаловала, заходи в избу, я тебя пирожком угощу, мать-то небось не стряпала?
– Спасибо, тетушка, только я в избу не пойду, ноги грязные.
– Ну ладно, посиди тут, сейчас вынесу.
– Она грузно поднялась и, заметив туесок в руках у Овди, спросила: - Куда это ты с туеском-то?
Овдя было растерялась, но тут же нашлась:
– По землянику собралась на шутьмы*.
_______________
* Ш у т ь м а - вырубка, горелые места в лесу.
Как только старуха скрылась в темных сенях, Овдя метнулась к амбару, приникла к отверстию, проделанному в стене для кошки, негромко позвала:
– Дядя Серга, ты здесь?
Тихо в амбаре, только мышь где-то под полом скребется: гырс-гырс, гырс-гырс.
– Дядя Серга!
– громче позвала Овдя.
Мышь испуганно притихла, но никто не отозвался.
В это время в сенях заскрипели половицы, и она бегом вернулась к лавочке.
В дверях появилась Мотра. В одной руке она держала глиняную кружку с пивом, в другой - большой пирог.
– Угощайся, касатка.
Овдя ела пирог, прихлебывала из кружки, а сама все косила глазом на амбар - не подаст ли Серга какого-нибудь знака?
Вдруг она заметила, что дверь амбара на крючке.
"Был бы там арестант, повесили бы замок, - решила Овдя.
– Так где же он?"
– Спасибо, - сказала она, возвращая пустую кружку Мотре.
– Где хозяин-то?
– В гости с хозяйкой ушли. Никак, к Мокею отправились.
В это время отворилась калитка, и во двор вошла попадья - толстая, как суслон, с маленькими маслеными глазками. На ней поверх синего праздничного сарафана был накинут красивый кашемировый платок.
Завидев попадью, Мотра заулыбалась, вскочила с лавки и потрусила навстречу гостье.
– С праздником тебя, голубушка, - певуче поздоровалась попадья.
– Как живется-можется?
– Бог милостив, матушка, жива-здорова. Проходи в дом. А ты, - она махнула рукой на Овдю, - иди с богом.