Чтение онлайн

Будет это скоро, но не сейчас. Силовая защита строится медленно. И ещё медленнее — её энергообеспечение, две небольшие электростанции на мазуте. Лишь когда они дадут ток, такую же станцию начнут строить в дельте Аки. Уже для здешнего силового полукольца.

— Всё-таки перебор у нас одновременных строек. Тебе не кажется? — спрашиваю я Розиту. — Четыре порта, две ТЭС, урановая фабрика и её рудник… А ещё ведь Нефть, Город… Не много ли сразу?

— Так ведь всё вынужденно! Всюду подпирает! — Розита, видимо, задета за живое. Увеличить количество строек предложила именно она. — Что толку годами сооружать один громадный порт, из которого некуда плыть? Да к нему четыре ленты дорог. Из которых используется одна…

— Тебе же нравилось это величие! Ты же сама делала репортаж!

— Потому что не понимала! — Розита машет рукой. — А подежурила в Совете и поняла. Эти три пустые ленты — омертвлённый труд. Вместо них можно построить живую дорогу на рудник. И не возить руду дирижаблями… Когда-то я успела ухватить на юридическом основы мировой экономики. Но главную экономическую формулу вывела здесь. И недавно.

— Свою собственную?

— Не знаю. — Розита улыбается. — Может, я велосипед изобрела…

— И как это звучит?

— Коротко. — Розита хмыкает. — Как всякая формула… Труд должен давать отдачу максимально быстро. Чем быстрее отдача, тем выгоднее труд. Только и всего. Построили бы порт Чанда в первую очередь — полностью, под ключ! — получилось бы великое омертвление результатов труда. Он бы полностью-то не работал… А мелкие причалы в разных местах уже дают отдачу. «Вихри» снуют между ними, и сразу развиваются несколько районов. Кому бы это объяснять, но тебе!.. Резников давно твердит: «Сосредоточиться! Сосредоточиться!..» Ещё Марат, помню, возмущался: «Сосредоточиваться на собственных удобствах мы можем всю жизнь!..» Но спорить с Резниковым Марату было негде. А мне вы любезно предоставили такую возможность!

Розита разгорячилась, раскраснелась и, мне кажется, выкладывает те доводы, которыми оперировала в Совете. Ни для кого не секрет, что споров в Совете всё больше, что они всё острее. Но наружу не выплёскивается ничто, кроме добровольной отставки Аркадия Резникова. Возможно, Розита спорила с ним яростнее других. Лишь теперь это доходит до меня… И, значит, ТАМ она отстаивала мои интересы. А главный мой интерес — развитие Западного материка. Если победила бы точка зрения Резникова, немногое смог бы я тут сделать. Может, стал бы ещё одним Нур-Нуром…

Тёплое чувство благодарности к прелестной этой женщине ощущаю я почти физически. Оно буквально согревает грудь. Всегда и во всём Розита помогает — даже когда ни о чём я не прощу и ни о чём не догадываюсь. Как истинный друг, она сама понимает, что сейчас необходимо. И, значит, постоянно думает об этом. Может, и нет на всей планете у меня другого такого яростного друга, как она.

И в то же время никто на этой планете не причинил мне такой невыносимой боли, как она. Оказывается, боль не умерла, а лишь спряталась, затаилась на время, и теперь снова живёт, пульсирует, набухает другой, новой болью — из-за сына, которого я не имею права назвать своим и приласкать по-отцовски.

Однако не только боль в моей жизни от Розиты, и не только благодарность ей, но ещё и сладкое, хоть и короткое счастье. Оно ведь тоже от неё! Поначалу просто сладкое. Теперь ещё и с едкой горечью. И каждая «остановка» с нею в пути привычно кажется последней в жизни. И каждая ночь — как сегодняшняя, в гостинице на причале — кажется чуть ли не предсмертной. Когда всё остальное — трын-трава, и завтра жизнь кончится…

Как страшно всё запуталось в нашей с нею судьбе! Безнадёжно, бесповоротно и беспросветно… Куда ни кинь — всюду клин. Как ни повернись — всё будто слон в посудной лавке. Единственная в моей жизни сфера, где не знаю, что и делать. И потому невольно отдаюсь стихийному течению. Плыву, куда кривая вывезет.

Но говорить об этом с Розитой невозможно и ненужно. Оно не любит объяснять себя, и я — тоже. Весь в мамочку… Да и что она могла бы добавить? Что сердце у неё на куски рвётся? — Это уже выплеснулось. Что темно ей и страшно, хоть она такая умная и смелая? — Это я и сам понимаю. И она отлично знает, что я понимаю. Не было бы понимания в этих пределах, не было бы у нас и никакой любви. И даже дружбы… И болтались бы мы в мире так же далеко друг от друга, как туманность в Андромеде от нашей Галактики…

Говорить с Розитой лучше об экономике. Этим она сейчас больна, и выговориться ей не мешает. Если брякнет лишнее — пусть лучше мне, чем кому-нибудь другому. Если станет отшлифовывать какие-то доводы, опять же пусть лучше потренируется на мне. Безопаснее… Я-то её не подведу!

— И всё же, ты не боишься, что мы надорвёмся? — Я стараюсь подначить её на самой острой проблеме, — С таким количеством строек… При наших-то скромных возможностях…

— Не боюсь! — гордо отвечает она. — Я вообще ничего не боюсь. Я теперь железная. И экономика наша — тоже. Она построена так, что надорваться мы не сможем. Даже если бы очень захотели… У нас нет ни внешней угрозы, ни стремления к личной наживе, ни жёстких неумолимых сроков, ни долгов кому-нибудь. А именно эти причины и были всегда основой экономических срывов и кризисов на Земле. И все кризисы сводились в конечном счёте к тому, что сильные отнимали деньги у слабых, богатые — у бедных. Денег всегда и всем не хватало. Или казалось, что не хватает. Это едва ли не главное свойство денег. Отсюда — жажда неограниченней наживы. И, конечно, прежде всего — за счёт других. Отобрать у слабых легче, чем заработать самому.

— Розита, милая! Это было ещё и до денег. На этом основаны почти все войны с глубокой древности: напасть, ограбить, нахапать…

— Так ведь экономические кризисы — те же войны! Неужели ты не понимаешь? — Розита горячится. — Только другими средствами. Не пушками и ракетами, а денежными изъятиями. Даже и у лучших друзей… Деньги в кризисы никуда не деваются. Просто переходят в другие карманы. Есть у тебя силы устроить кризис — обогатишься. За счёт слабых. Нет — терпи. Как терпишь, когда тебя примитивно грабят. Наш профессор в Гаване формулировал это так: «Всех денег не захапаешь, но стремились к этому все. Любыми средствами. Пока существовали деньги». А у нас тут некому, некого и незачем грабить. Денег нет, золото не копим. Развиваемся естественно. Поэтому никогда не надорвёмся.

— Твоими бы устами… — вставляю я.

— А что — и моими! — соглашается Розита. — В меру своих сил и я хорошему помогаю, плохому — мешаю. Возрождения денег в любой форме постараюсь не допустить. Ты представь себе, сколько сотен миллионов людей на Земле тысячелетиями делали деньги и деньги из денег, то есть, из воздуха; считали и хранили деньги, выдавали и собирали, перевозили и охраняли, рисовали и печатали, делали для них бумагу, краски и металл, создавали печатные машины и чеканящие станки, придумывали, собирали и считали налоги, искали и наказывали их неплательщиков!.. Самая громадная армия людей на Земле не создавала ничего полезного. Занималась только деньгами. По сути, была полным паразитом. Ума не приложу: как могла держаться такая уродская экономика!

— Добавь сюда ещё и армию фальшивомонетчиков…

— С удовольствием! — Розита улыбается. — Твой Урал, кстати, тоже этим славен. Показывали нам на лекциях слайды ваших ужасных подземелий, где чеканили фальшивую монету… Но и ловила фальшивомонетчиков тоже целая армия!.. А сколько было других финансовых преступлений! Никакая статистика не сосчитает! Сотни миллионов людей из-за денег были убиты. Ещё сотни миллионов стали профессиональными преступниками и полностью выпали из прогресса планеты. Хотя могли бы работать на него… Вся Земля днём и ночью считала деньги, свои и чужие, и никто не брался подсчитать убытки от самого существования денег. Они оказались самым разорительным мероприятием в истории человечества. Никуда от этого не денешься…