Чтение онлайн

Я зажмурилась.

— Я СКАЗАЛ, СМОТРИ!

Он схватил меня за подбородок. Его пальцы были жесткими, они впились в мою челюсть, заставив меня повернуть голову. Он заставил меня смотреть.

— Смотри на огонь, Вероника! — его голос был сорван. — Не смей отворачиваться!

Я пыталась вырвать подбородок, но он держал.

— СМОТРИ!

Я смотрела. Огонь был живым. Он был невыносимо ярким. Он пожирал ветки. Он ревел, заглушая все остальные звуки. Я смотрела на этот огромный, яростный, бессмысленный костер. А Марк стоял рядом, тяжело дыша, и тоже смотрел в огонь.

Пламя взревело. Оно взметнулось вверх, на три, на четыре метра. Стало невыносимо жарко. Искры летели, как рой огненных ос.

Я смотрела. У меня не было выбора. Пальцы Марка были стальными тисками, впившимися в мою челюсть. Он держал мою голову, пригвоздив мой взгляд к огню.

— СМОТРИ! — его голос срывался, это был почти вой, он пытался перекричать рев огня. — СМОТРИ, ВЕРОНИКА!

Жар был невыносим. Он обжигал лицо, испарял слезы, не давая им потечь. Воздух был раскаленным, он пах смолой, гарью и им — его потом, его яростью. Веревки впивались в запястья, я чувствовала липкую кровь.

Пламя было живым. Оно было яростно-белым в центре и багровым по краям. Оно ревело, завывало, пожирая ветки с опасным треском.

Я смотрела. И реальность начала… ломаться. Рев огня. Он был слишком громким. Он заполнил собой все, вытеснив лес, вытеснив Марка, вытеснив боль в запястьях. Он стал единственным, что есть в мире. Он стал… ритмом.

Не как метроном. Не Тук… Тук… Это был глубокий, утробный, низкий пульс. Удар. Удар. Удар. Как гигантское сердце, бьющееся в центре поляны.

Пламя перестало быть пламенем. Оно стало… светом. Ярким, белым, невыносимым, пульсирующим светом. Он заполнил все мое зрение.

Я перестала видеть сосны. Я перестала видеть поляну. Я видела только этот пульсирующий свет. А на фоне него, слишком близко — темная, неразборчивая тень. Его лицо. Он держал меня. Он заставлял меня.

Он злился. Он работал. Он что-то делал со мной.

Этот жар. Этот ритм. Этот свет. Он использовал огонь, как я использовала диктофон. Он использовал рев, как я использовала метроном. Это был… ритуал. Это был сеанс.

Он не просто заманил меня в лес. Он — мой ментор. Он знал, как это работает. Он знал мои триггеры. И он проводил… Что? Финальное погружение?

Я смотрела в пульсирующий белый свет, и что-то в моей голове… что-то, что было заперто очень давно… Сдвинулось.

А воспоминания, которые я считала ложью… Часы. Полоска на его запястье. Часы у меня в комоде. Это была нестыковка. Парадокс.

Мой мозг, зажатый между его пальцами и ревущим огнем, отчаянно пытался найти смысл. Часы. Ментор. Марк. Ложь. Правда.

Огонь сжег этот парадокс. Он сжег туман. Он сжег ложь, которую я сама себе говорила.

И внезапно… я вспомнила.

Огонь. Он ревет, пульсирует, бьет в глаза белым, невыносимым светом. Но это больше не костер…

…Это солнце. Оно бьет сквозь панорамные окна его квартиры. Не той, где я живу сейчас. Его. Той, что была нашим домом. Я сижу на его диване, поджав под себя ноги. На мне его рубашка. В воздухе пахнет кофе и им. Он сидит напротив, в своем глубоком кожаном кресле. Он смеется.

Его лицо. Оно не пустое. Оно не размытое. Оно — лицо Марка. Но это не «Марк». Это… Я не знаю его имени. Он просто мой.

Я смотрю на него, и мое сердце… оно не боится. Оно любит. Я люблю его так, что это больно. Он мой наставник. Мой ментор. Мой профессор. И мой любовник.

— Ты гений, — говорю я ему. Я держу в руках распечатку. Свою. «Подвал. Глава 23».

— Ты предвзята, — улыбается он. Он тянется ко мне, но я отстраняюсь, — я лишь слегка отредактировал описания.

— Нет, я серьезно. Это хорошо. Но это… — я стучу пальцем по листу, — … это ложь.

— Это называется «литература», Вероника.

Я встаю. Я начинаю ходить по комнате. Я полна энергии, я — огонь.

— Нет. Это не то. Я описываю страх. Но я не проживаю его по-настоящему. Читатель почувствует фальшь. Мне нужен… мне нужен первоисточник.

Он хмурится. Он уже знает, к чему я веду.

— Мы это обсуждали.

— Обсуждали, — я останавливаюсь перед ним. — И ты сказал, что это возможно. Ты лучший. Ты знаешь, как работает мозг. Ты знаешь, как обойти защиты. Я хочу, чтобы ты помог мне.

Он встает. Его улыбка исчезла. Он — профессор.

— Нет, — говорит он. Холодно.

— Но ты можешь! — настаиваю я.

— «Могу» и «сделаю» — разные вещи. Вероника, ты не понимаешь, о чем ты просишь. Это не исследование. Это контролируемое самоубийство. Ты просишь меня взять твой разум, твою личность… и намеренно, хирургически сломать ее.

Я не слушаю.

— Я хочу написать самую реалистичную книгу в мире. Я хочу дать им этот страх. Я хочу, чтобы они чувствовали, как капает вода, как пахнет гнилью. Я не могу это придумать. Я должна это взять.

— Откуда?! — он повышает голос. — Из своего подсознания? Вероника, ты не понимаешь, о чем просишь. Ты просишь о контролируемом психозе. Ты просишь меня взять твой мозг и намеренно, хирургически, подвергнуть его такому уровню стресса, который вызывает соматические и психические поломки.

— Это не «психоз»! — кричу я. — Ты же сам меня учил! Это просто… глубокое, управляемое состояние! С якорями, с протоколами…

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! — рявкает он. — Управлять этим невозможно! Ты говоришь о погружении на часы, может, дни! Никто не знает, что такой запредельный уровень кортизола и адреналина сделает с твоими нейронными связями в долгосрочной перспективе. Это не «попугаться и выйти». Ты можешь переписать свою личность! Ты рискуешь получить диссоциацию как перманентное состояние, а не как инструмент. Ты вернешься — и уже не будешь собой. У тебя начнутся неконтролируемые флешбэки, галлюцинации, паранойя. Я не буду этого делать. Я не буду калечить тебя.

Я смотрю на него. На своего сильного, умного, рационального наставника. И понимаю, что он прав. В этом и проблема.

— Хорошо, — говорю я. — Ты прав. Этого… недостаточно.

Он хмурится:

— Что «недостаточно»?

— Просто погружаться в кресле. Этого мало. — Я снова чувствую, как во мне разгорается огонь. — Я буду знать, что это ритуал. Я буду знать, что в 20:45 сработает будильник и вытащит меня из кошмара. Я буду знать, что я в безопасности. Это… это полуправда.

— Вероника, о чем ты?