Чтение онлайн

Нет. Мне нужно было не лечение. Мне нужна была консультация. Совет того, кто никогда не смотрел бы на меня как на пациентку. Кто понимал метод, с которым я работала. Кто первым сказал мне: «Факты — твой якорь».

Мой ментор.

Он был единственным, кто меня понимал. По-настоящему. Он видел мою амбицию, мой голод, мою одержимость «первоисточником». Он единственный, с кем я могла говорить… не как доктор, а как исследователь. Наши отношения были полными взаимного уважения. Он единственный, чья реальность казалась незыблемой. Он — почти физическая земля под ногами.

Он поймет. Не запихнет меня в палату. Выслушает, все взвесит, разложит по полкам: перегрузка? Реакция на глубокую индукцию? Ошибка в методике? Он — тот, кто способен вернуть мне последний якорь. Последний шанс не просто выжить, а понять, чтобы дописать книгу.

Я натянула пиджак — на мне он висел, как на чужой вешалке. Волосы оставила как есть, не глядя в зеркало. Вышла из дома и направилась к старому корпусу Института психиатрии, где он работал.

Коридоры Института пахли не лимонным воском «Гелиоса». Они пахли вековой пылью, старыми книгами и дезинфекцией. Высокие, гулкие потолки. Скрипучий паркет. Здесь я училась. Здесь, в этих стенах, я выковала свою броню доктора Вероники. Здесь я верила в факты.

Теперь я чувствовала себя призраком, вернувшимся на место собственной смерти.

На кафедре меня встретила Тамара Павловна — незыблемая, как вечный мебельный гарнитур, который стоял здесь задолго до моего появления. Она подняла глаза поверх роговых очков, и в ее голосе прозвучало неподдельное удивление:

— Вероника Андреевна? Какими судьбами… Господи, да что с вами?

Я, должно быть, выглядела ужасно.

— Здравствуйте, Тамара Павловна. Мне… мне срочно нужно видеть профессора, — пальцы вцепились в край ее стола.

— Какого профессора? — брови сошлись на переносице.

— Моего! — выдох сорвался почти со стоном. — Моего наставника! Это…это экстренно.

Тамара Павловна медленно сняла очки. Ее взгляд стал жестким.

— А, этого. Так его здесь больше нет.

Холод. Тот самый, из кабинета Ирины Викторовны.

— Как… как нет? Он в отпуске? Заболел?

— Он уволился, Вероника Андреевна, — отчеканила она, как будто я была тупой студенткой. — Два месяца назад.

— Два… месяца… — губы еле шевелились.

— Да. Собрал вещи в один день и ушел.

— Куда? — голос сорвался. — Куда он ушел? В какую клинику? Мне нужны его контакты. Пожалуйста. Это не просто… это…

Теперь я уже не была врачом. Не была Вероникой. Я превращалась в Катю — испуганную, отчаянную, сломленную.

Тамара Павловна поджала губы.

— Вероника, я не могу разглашать личные данные.

— Вы не понимаете! — ладонь ударила по столешнице. — Мне… мне угрожает опасность! Мне нужно…

— Контактов он не оставил, — перебила она ледяным тоном. — Сказал, что уходит на новое место и сам свяжется с теми, кого посчитает нужным.

Ее взгляд уперся в меня, и в нем звучало не сочувствие, а осторожность. Страх. Она смотрела так, как смотрят на человека, готового сорваться.

— Пожалуйста… — прошепталось само.

— Мне больше нечего вам сказать, — она подняла трубку, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла в гулкий коридор, будто вывалившись из чужого тела.

Его нет. Он уволился. Исчез. Оставил меня.

Последняя дверь захлопнулась, и последний якорь оборвался. Мир стянулся в точку. Я осталась одна — абсолютно и бесповоротно.

Я не помнила дороги домой. Коридоры Института, скрипучий паркет, остановки, автобус — все слилось в одно размазанное пятно, будто мир превратился в декорацию, через которую меня протащили на огромной скорости. Сознание плыло в плотном тумане.

Его нет. Он уволился.

Эта мысль всплывала, тонула и снова всплывала, как сломанный буй в шторм.

Когда я очутилась в гостиной, квартира — место, где каждая вещь когда-то казалась защищающей меня оболочкой — вдруг предстала огромной, пустой и чужой. Последний якорь, последняя тонкая ниточка, связывавшая меня с прежним миром — с тем, где существовали факты, научная логика и твердая реальность — оборвалась.

Я почти бросилась к письменному столу, к ноутбуку, который был для меня лабораторией, тетрадью, исповедальней — местом, где рождалась книга. Открыла крышку, вошла в старую почту, в контакты, в архив университета.

«Профессор…»

Пальцы зависли над клавиатурой. Я пыталась ввести его имя — и споткнулась.

Я… не знала его. Я не помнила.

Я не могла. Вспомнить. Его. Имя.

«Это просто шок. Паника. Ты можешь вспомнить. Ты должна».

Я закрыла глаза, будто так легче было ухватить детали из недр мозга.

Всплыл его кабинет: запах старых книг и потертой кожи; кресло, которое скрипело, когда он откидывался назад; его голос — резкий, уверенный, звучащий в моей голове по сей день: «Факты, Вероника!»; его руки — длинные тонкие пальцы, отбивавшие терпеливый ритм по столешнице. Я помнила все это — четко, ярко.

А вот лицо…

Там, где должна была быть его внешность, зияла сплошная гладь. Размытое, бледное, безымянное пятно, лишенное черт и даже контуров.

Я резко отпрянула от стола, будто увидела нечто опасное.

«Нет. Нет, только не это…»

«Доказательство! — закричал мой мозг. — Должно быть доказательство! Фото! Записка!»

Я бросилась к книжным полкам. Я выдергивала старые учебники, трясла их, ища записки на полях. Ничего. Я открыла ящики своего стола, вываливая на пол старые конспекты, дипломы, бумаги. Ни одной его подписи. Ни одной рецензии. Как? Как я могла пройти шесть лет ординатуры, боготворя человека, от которого у меня не осталось ни единой буквы?

Я распахивала ящики, опрокидывала на пол старые конспекты, дипломы, практические отчеты. Бумаги летели, шуршали, соскальзывали на паркет.

Когда пальцы, лихорадочно перебирая хаос бумаг, наткнулись на что-то тяжелое, холодное, с металлической плотностью, я все еще двигалась по инерции. Достала предмет, не глядя — и только потом взгляд упал на ладонь.

Я застыла.

В моей лежали мужские часы на стальном браслете.

Дыхание остановилось. Я знала их так же хорошо, как собственный метроном. Я помнила, как копила деньги. Как дрожали пальцы, когда я вручала ему коробку, темно-синюю, бархатную. Не могла вспомнить ни его лица, ни имени, но память отчетливо хранила его улыбку — мягкую, необыкновенно теплую. Он надел часы сразу, будто не желал откладывать этот момент.