Я живу в этом теле !
Шрифт:
Бабушка, сказал я себе. Бабушка, а я ведь помню тебя хорошо, хотя ты жила на другом конце города, и виделись мы редко. Ты постепенно слабела, угасала, все больше требовалась помощь взрослых детей, наконец дошло до того, что уже сама не могла поднести ложку ко рту...
И вот теперь ослабела настолько, что не проглотит эту ложку супа, если даже тебе влить в рот. Кстати, ложка и прочие мелочи, необходимые для жизни "там", тоже лежат в твоем гробу. Ты живешь там, а здесь отец все делает за тебя: поправляет домик, пропалывает огород и сад, ограниченный кладбищенской оградкой, сажает и поливает цветы, красит забор...
Словом, забота продолжается. Отец просто не хочет понять, не желает знать, что бабушка уже не нуждается ни в какой заботе. Что ей все равно, растут ли над тем местом, где закопаны ее кости, цветы или бурьян. Там, в могиле, нет никакой его матери, а моей бабушки.
Там только ее кости. А сами она, моя бабушка, исчезла в тот миг, когда сердце перестало биться. Или, как теперь говорят, когда прекратилось кровоснабжение мозга. Я сказал, что там, под могильным холмиком, ее кости... но там не ее кости. Там просто кости.
Когда мы возвращались с кладбища, от далекой трамвайной остановки нескончаемой чередой навстречу тянулись с ведерками, лопатками, граблями, обычным садовым и дачным инвентарем словно их ушедшие родители то ли живут на даче, то ли превратились в деревья, за которыми надо любовно ухаживать, поливать, обирать гусениц, беречь от ранних заморозков, от зайцев, обдирающих кору...
Я невольно оглянулся. Там, за кладбищенской стеной, остался целый город. Некрополь, так его называют греки, город мертвых. Город, ибо они там живут...
Отец молчал всю дорогу, лицо было таким, словно это он был пришельцем с другой планеты. Я видел, что его ноги идут по серому асфальту, затертому и заплеванному, покрытому окурками и грязными бумажками от мороженого. но видит он другие миры.
Вот отец и ответил мне, подумал я горько. Мудрый мой старый отец. Молча привел и показал. Тебе должно быть намного страшнее, чем мне. Ты уже всматриваешься в миры, откуда не бывает возврата. Сам ты идешь здесь, а душа твоя там, далеко. В заоблачных мирах, или...
Плечи мои передернулись, я задышал чаше.... и холодок смерти отступил, затаился. Вдали выступал из марева легкий павильон из стекла и железа. Там уже виднеется народ с ведерками и грабельками, облепленный самопальными объявлениями столб, урна, все привычно, вон далекие дома. Низкое небо с облаками... нет, туда лучше не смотреть, вон далеко-далеко показался трамвай... По тому, как тяжело катит, видно, что переполнен, надо будет вламываться с боем, поджимая впереди стоящих, которые орут, что трамвай не резиновый... Правда, многие сойдут на этой остановке, тоже с ведрами да граблями, но все ж надо успеть вломиться в числе первых...
Мне стало легче. Я чувствовал как стальные тиски, сжавшие грудь, разжались.
– Трамвай, - воскликнул отец.– Вон трамвай, видишь? Поспешим, а то следующий только через четверть часа!
– Редко ходят?
– Да, безобразие...
Когда, запыхавшись, добежали до остановки, из двух вагончиков уже спускались последние пассажиры. Все не столько печальные, сколько озабоченные, деловые. Уже прикидывающие как и что подчистят, подправят, покрасят, такие же деловые, как и дачники-огородники, с тем же садовым инвентарем.
Дети с серьезными лицами несли бумажные пакетики дешевых конфет. Положат на могилки своих дедушек и бабушек. Это еще язычество, так и не вытесненное христианством. Мол, умершим предкам полагается ставить еду или хотя бы лакомства...
Но все-таки тяжелой гирей в душе лежало тревожное чувство. Зачем-то я здесь? В этом теле и в этом времени?