Чтение онлайн

Мой разумоноситель автоматически ощетинился:

– Почему так?

Она милостиво объяснила:

– Только ущербные люди занимаются философией. А остальные просто живут. Жизнь коротка.

– Коротка?... Ах да.

– И от нее надо брать все, - сказала она убежденно.
– В той, другой жизни, этого уж не будет.

Я спросил невольно, не хотел, но вырвалось:

– А что будет?

Она пожала плечиками, круглыми и блестящими, с безукоризненно чистой кожей:

– Как говорится, никто не вернулся из той другой жизни, чтобы рассказать. Одно говорят, черты с вилами, другие - ангелы с арфами, а теперь говорят, что долгий полет в трубе, яркий свет... А дальше, мол, рассмотреть не успели...

– Почему?

– Реанимировали, - пояснила она.
– Клиническая смерть длится сколько-то там минут, а полет в трубе... ну, наверное, чуть дольше.

Мое сердце билось учащенно, но теперь вся кровь собралась в голове, я чувствовал как распирает мозги, а вовсе не то место, куда полагается направить еще хотя бы раз.

– И никто не успел?

– Что?

– Вылететь из трубы?

– А, долететь до конечной станции?

– Да. Или хотя бы увидеть чуть дальше...

Она отмахнулась:

– Я не досмотрела до конца. На другом канале начиналось шоу, какая-то игра со зрителями. У меня, ты знаешь, телевизор с мультиэкраном. Я пыталась сама поставить плату TV-тюнера, но что-то изображение дергается, плывет волнами...

– Плату воткнула верно, - объяснил я нетерпеливо, но уже привычным голосом разумоносителя.
– Иначе чтобы бы увидела? Да и трудно вставить иначе, там такие разъемы, что в другое место просто не всунешь. И программное обеспечение в порядке, раз хоть что-то да видно... Просто настраивать надо, как и твой телевизор, хоть и мультиэкранный.

Она засмеялась:

– Думаешь, я смогу? Надписи все на английском. До сих пор в этой дурной Америке не выучат русский! И столько всякий кнопок, а какую не нажми - входишь в новое подменю с новой полсотней кнопок! Мне бы чего-нибудь попроще. Когда зайдешь?

– Понятно, - согласился я.
– Попроще - это я. Проще меня уже нет на свете человека. Только давай в такое время, когда твоих родителей не будет. Все-таки они не совсем одобряют твой образ жизни. И мне неловко.

– Ты сам старомодный, - заявила она обвиняюще.
– Это ты начинаешь опускать глазки, когда с ними сталкиваешься. А они - ничего. Говорят, что именно они начинали в 60-х эту сексуальную революцию, они ее совершили, а мы, нынешние, ничего не привнесли, не прибавили. Мол, дохлое поколение!

Может быть, подумал я, но ничего не сказал, нам суждено прибавить что-то другое. Пострашнее, чем "все позволено"!

Отец, если и удивился моему визиту, то не показал виду, хотя мне показалось, в глубине старческих глаз мелькнула тревога. Дети так просто не навещают родителей. Либо денег просят, что чаще всего, либо родительская квартира понадобилась, либо часто такое, что родители, мечтавшие, что наконец-то спихнули со своей шеи этот назойливый груз, хотели бы избежать.

– Кушать будешь?
– спросил он заботливо.

– Нет, жарко. Если попить чего...

– У меня боржоми есть, - ответил он обрадовано.
– Минеральная, полезная. Все соли в ней! Даже витамины, как говорят, хотя я так думаю: откуда там витамины? Никогда в боржомах витамин не было, а теперь при рынке вдруг взялись?

Двигаясь суетливо, он выудил из холодильнику две бутылки из прозрачного стекла. Обе сразу же запотели, а когда отец сдергивал открывашкой жестяные колпачки, на туманных боках бутылок оставались широкие мокрые следы.

– Что-то случилось?
– поинтересовался он осторожно.

– Да, - ответил я.
– Случилось.

– Что, сынок?

Мне уже под тридцать, но он обращается так, словно не я выше его на полголовы и тяжелее на десяток кэгэ, а все еще роюсь в песочнице.

– Я сделал страшное открытие, - сообщил я.

– Ну-ну. Говори! Что бы не стряслось, я твой отец...

– Я живу в этом теле, - произнес я отчетливо.

Он удивился:

– Чего?

– Говорю, я... вот который сижу сейчас с тобой за одним столом, прихлебываю пивко, разговариваю... я живу в этом теле.

Он вскинул брови, волосы там у него по старчески уже кустистые, с толстыми как проволока волосами, вдвое длиннее привычной шерсти на надбровных дугах:

– Да, открытие... Это жара так действует. А ты то сам кто?

Я ответил очень серьезно:

– А вот это и стараюсь понять.

Он посмотрел очень участливо, вздохнул:

– В самом деде проклятая жара... Ну ее, эту воду. Там в холодильнике пивко. Достань пару бутылок. Я эту импортную дрянь в жестянках не одобряю, у меня там настоящий ?Афанасий Никитин? Темное... В такую жару особенно.

Холодильник старенький, гудит неимоверно, энергию жрет как электрическая свинья, но отец стал туговат на ухо, шум не беспокоит, а за перерасход энергии проще отрывать от пенсии рубли, чем найти деньги на новый холодильник.

Бутылки в ладони приятно скользили, покрытые мелкими бусинами влаги. Я сразу ощутил жажду, а когда представил как темная струя ударит в стакан, быстро наполняя, светлокоричневая пена пойдет верх,.. губы сами плямкнули, а горло сделало глотательное движение.

Отец засмеялся:

– Вот видишь, ты еще и бутылку не открыл, а уже чувствуешь!

– Еще как, - согласился я.
– Отец, ты давай сам... Хочешь, я тебе открою? А я смелю несколько зерен, если ты не против.

Он удивился:

– Кофе? В такую жару?

– У меня и так голова не варит, - признался я.
– Засыпаю на ходу. Мысли ворочаются вялые, как жирные караси в теплой воде. Все путается, отрывается как модем на харьковских линиях, а поймать ускользающие хвосты не могу... Так скользит, что даже чешуи на пальцах не остается.

– Надо отдохнуть, сынок, - сказал он участливо.
– Ты слишком перерабатываешься. Это не по-отцовски такое говорить, обычно все ворчат, что дети бездельничают, а вот мы в их годы... но ты в самом деле работаешь каторжно. И мозги не щадишь.

Я отмахнулся:

– Да нет, когда дело касается извлечь интеграл или наладить новую программу, мозги работают быстро и без сбоев. Или если пулю записать, в покер сыграть, в картишки перекинуться - все карты помню, что вышли. А вот когда пытаюсь понять нечто... нечто такое... то в мозгах каша, серый туман, какая-то стена...