Чтение онлайн

Он посмотрел как-то странно, отвел взгляд. Мне показалось, что он хочет что-то сказать, но не решается. У меня в зобу сперло дыхание, все-таки отец любит и доверяет, должен сказать, только слова подберет тщательнее, все время помнит, как он говорил не раз, что он мною уже был, потому меня понимает, а мне им еще предстоит стать через двадцать семь лет, а за это время я уже буду не таким, и думать буду иначе...

Губы его задвигались, потом он вздохнул, плечи осели, а глаза погасли. Я с глубоким разочарованием понял, что отец ничего не скажет. То ли потому, что я, по его мнению, еще не дорос, то ли... как показалось вдруг, он сам не нашел ответы на эти странные вопросы.

Пока кофе отстаивалось, моему разумоносителю восхотелось есть. Чтобы не отвлекал, я вытащил из хлебницы бородинский, нарезал, положил тонкий слой масла, прислушался к ощущениям, мои руки отыскали на столе солонку.

Отец с недоумением смотрел, как я усердно трясу ею над тонким слоем масла:

– Ты ж, вроде бы, считал это белой смертью...

– Что делать, - ответил я невесело, - то, в чем я живу, требует ломоть черного хлеба с маслом и обязательно с солью. Пусть заткнется и не мешает.

Отец улыбнулся, решил, что я пошутил, или так назвал желудок, но смотрел внимательно. Второй стакан опорожнил только до половины, прислушивался не сколько к своим ощущением, но к моему голосу, интонациям. Что-то его тревожило. Похоже, он чувствовал, что во мне изменилось нечто очень сильно, словно и в самом деле в теле его сына поселилось существо из далекого холодного космоса.

Он посмотрел поверх моего плеча. Я помнил, что за моей спиной большой календарь с крупными цифрами, глаза отца стали слабоваты, а очки не помогают.

– Завтра день поминовения родителей, - произнес он робко.
– Я что-то слаб стал ногами... Ты не сходил бы со мной?

Рот мой уже открылся для привычного: не могу, страшно занят, дел по горло, как-нибудь в другой раз, да и буду белой вороной среди старичья, ведь это только они охотно толкутся на кладбищах... но я подавил реакцию разумоноителя, ответил вместо его:

– Пожалуй, да. Что захватить с собой?

Он опешил, не ожидал такого быстрого ответа. В лучшем случае ему удалось бы меня в конце-концов уломать, но не сразу и на известных условиях.

– Я все соберу, - сказал он торопливо.
– Надо чуть подкрасить оградку... Самую малость. И все! Может быть, чуть-чуть холмик подровнять, если дождями слишком размыло.

Вместе с нами с трамвая сошли люди, которых можно было бы принять за дачников: ведра, совки, лопаты, грабли, банки с краской, щетки, еще какой-то инвентарь, только люди двигались без шуточек, лица если не строгие, то все же буднично ровные, бесстрастные, с легким налетом некой извечной скорби.

Они шли, негромко переговариваясь, маленькие группки по два-три человека, но были и одиночки, тоже, правда, с ведрами и лопатками. Далеко впереди показался невысокий каменный забор, добротный, но облупившийся, старый. Дорожка от остановки вела к воротам, навстречу вышли немолодая супружеская пара, он сильно хромал, шли медленно, поддерживая друг друга.

– Они каждое воскресенье здесь, - сказал отец негромко.
– У них здесь фамильный склеп.

– Ого! Дворяне, видать.

Сказал чисто автоматически, даже не я сказал, а этот, разумоноситель, и отец кивнул, то ли соглашаясь, что да, дворяне, а то и графья, то ли просто принимая мои слова.

Столбы ворот разошлись в стороны, перед нами открылось пространство, сплошь заставленное ажурными заборчиками, а в середине каждого квадрата поднимался либо крест, либо столбик из камня. Иногда из темного или светлого мрамора, чаще - из гранита. Между этими участками земли, ревниво отгороженными от соседней, пролегали узкие тропки, утоптанные, словно здесь живут и постоянно ходят на водопой

Кладбище старое, хоронить перестали лет пятнадцать назад. Могилы быстро ветшают, это раньше для покойников воздвигали пирамиды, дворцы, а у нас - склепы, т.е., просторные дома для мертвых. За могилами хоть как-то ухаживали, а теперь побыстрее закопают, стараясь сократить нелепые расходы, и на кладбище больше не появляются.

До следующего раза.

Дорожка повела вглубь, деревья расступались нехотя. Здесь они главнее, да еще пышные кустарники, что поднялись прямо на могильных холмиках, запуская корни все глубже и глубже... и ягоды вырастают крупные, наливаются красным соком, такие тугие и яркие, что по коже почему-то пробегают пупырышки.

– Вот она, - сказал отец торопливо.
– Вон ее домик!

Он суетился, тыкал в глубину кладбища пальцем. Я сказал торопливо:

– Да-да, узнаю...

– Правда?
– спросил он с надеждой.
– Ну, да ты жбыл, когда хоронили...

– Узнаю-узнаю, - повторил я, скорее для того, чтобы следать емку приятное, после потери Джоя отец сразу сдал, чем потому что что в самом деле вспомнил. Память у меня отличная, но здесь так быстро разростаются кусты и вымахивают деревья...

– Вон та с синей решеткой, - сказал отец, и я понял, что он мне не поверил.
– Как над ней терновник разросся! Говорят, моя мама такой и была: красивой как дикая роза... что значит, терновник, и такая же колючая...

По ту сторону оградки, выкрашенной синей краской, рос куст с длинными ветками. С нашей стороны оградки слегка зачах, но часть веток гнулась с тяжести ягод, красных и раздутых как упившиеся комары. Солнце просвечивало ягоды насквозь, как бывает, просвечивает комариные брюшка, и каждая ягодка казалась драгоценным рубином.

Судя по наклону ветвей, куст сумел запустить корни под ограду соседа, там совсем свежая могила, не больше двух-трех лет. Кто-то, дав взятку, да и пользуясь нашей неразберихой, сумел сделать захоронение поверх заброшенной могилки многолетней давности.

Ветер пробежал по верхушкам деревьев. Тревожно зашумели. Большая часть могильных холмиков ветром да дождями уже сравняло с землей, здесь можно хоронить снова... Старым мертвецам все равно, а людям и, главное, да и деревьям хоть какая-то польза.

Я шел за отцом, уступая ему как дорогу, так и инициативу. Я знаю, что делать с компьютером, расколю любую программу, но что делать на кладбище...

Отец переложил ведерко в другую руку, кончик указательного пальца прошелся по железу оградки. Под твердым как коготь ногтем синяя краска отваливалась крупными чешуйками. Ржавое железо проступило изъеденное кратерами язв, чем-то похожее на мертвую поверхность Луны, тоже давно мертвую, безжизненную, обреченную.

– Облупилось...

– Да уж, - ответил я, не зная что сказать, когда все очевидно, но по интонации надо что-то сказать в ответ. Здесь это называется поддерживать разговор. У собак больше эмоций выражается с помощью запахов, а у людей через зрение и речь.
– Да, облупилось...

Я не узнавал оградку, был здесь всего пару раз, очень давно, дорожки запутанные, а деревья и кусты разрастались.

Когда начали обходить ограду, с этой стороны креста на широкой металлической дощечке были буквы, сообщавшие, что такого числа, месяца и года такая-то родилась, а такого-то числа, месяца и года умерла.