Чтение онлайн

Мы работали несколько часов. Потом доктор Дормер взялся за грудину пациента, а затем бедренную кость и ключицу. Каждая операция была настоящей маленькой битвой. Я чувствовала, как усталость накапливается в висках, но держалась, понимая, что от моего внимания зависит успех.

И вот наконец все крупные очаги были вычищены. В костях зияли страшные неровные полости. Настал решающий момент.

Кайл взял чашу с биокерамическим цементом и специальный шприц для его введения и посмотрел на меня.

– Сейчас. Следите за ним, мисс Рэвенкрофт. Как только почувствуете волну признания, дайте знак.

Я положила руку на лоб спящего мистера Торна, закрыла глаза и погрузилась в едва уловимое энергетическое поле его подсознания. Там царили боль, усталость и привычная темнота обиды.

Я искала вспышку. Искру. Что-то, что прорвет эту толщу тьмы.

И она пришла, не громко и не ярко, словно тихий надтреснутый голос в пустой комнате. Это был не крик или проклятие, а простое женское имя.

– Марта!

И за ним жила целая вселенная боли: образ женщины, которая ушла много лет назад, забрав не только себя, но и свет из жизни. И обида не на нее саму, а на ту пустоту, что она оставила, на собственную неспособность ее удержать и годы молчаливого одиночества.

Волна этой признанной, наконец, боли – горькой, старой, как мир – прокатилась через поле пациента и ударила в меня. Я вздрогнула.

– Есть волна! – выдохнула я.

Кайл ввел первую порцию цемента в полость и произошло чудо. Мертвенно-белая паста, соприкоснувшись с костью, через которую только что прошла волна признания, изменилась. Она не изменила цвет, но ее свечение на тонком плане сделалось другим. Из нейтрального белого оно стало теплым, почти золотистым, пронизанным прожилками того самого выплаканного, хоть и во сне, горя.

Это был не яд, а чистая святая правда А для паразита, который жил ложью и подавленной злобой, правда была смертельна.

Мы заполняли одну полость за другой. Каждый раз я улавливала новые, более мелкие вспышки признания – обида на сына, который уехал в колонии, на хозяина, который украл когда-то идею, на собственные слабые руки, которые не смогли ничего построить. И каждый раз цемент менял свою внутреннюю суть, становясь неприступной крепостью для Проржавца.

Когда последняя полость была заполнена, Кайл отложил инструменты. Его лицо было покрыто мелкими каплями пота, руки в перчатках дрожали от напряжения. Операция длилась почти шесть часов.

Мы стояли и смотрели на мистера Торна. Его дыхание стало тише. Тот противный сухой хруст исчез. На снимке, сделанном тут же, оранжевое свечение отсутствовало. Черные полости были заполнены ровным плотным белым материалом. Кости выглядели ранеными, но чистыми. И, что важнее, цельными.

– Все, – негромко произнес Кайл, снимая перчатки. – Теперь все зависит от него самого. От того, сможет ли он жить с этой правдой, которую наконец признал. Не даст ли ей снова превратиться в тихую разъедающую обиду.

Мы вышли из операционной в пустой прохладный коридор. Было уже далеко за полдень. Я прислонилась к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости и эмоционального опустошения. Быть свидетелем такой глубокой личной боли другого человека, направлять ее, как инструмент – как же это выматывало душу.

Кайл стоял рядом, смотрел в пол, и его лицо в профиль было резким и уставшим.

– Вы справились блестяще, – сказал он наконец, не глядя на меня. – Особенно с улавливанием моментов признания. Это очень тонкая работа.

– Спасибо, – прошептала я. – Он назвал имя женщины. Кажется, это было самое тяжелое.

Кайл кивнул.

– Чаще всего так и бывает. Самые старые обиды оказываются самыми ядовитыми.

Он вздохнул и поднял на меня взгляд. В его глазах, помимо усталости, читалось что-то вроде уважения и тревоги.

– Вы сегодня были на высоте. Но я вижу, как это вас истощает. Завтра даю вам полный выходной. Никаких пациентов, никаких занятий. Только отдых.

Я хотела возразить, что могу работать, но слова застряли в горле. Доктор Дормер был прав. Я была на пределе.

– Хорошо, – согласилась я.

Мы пошли по коридору в сторону его кабинета, чтобы составить послеоперационные записи. Тишина между нами была уже не напряженной, а скорее умиротворяющей, общей усталостью после тяжелой, но выполненной работы.

И именно в этот момент, когда мы проходили мимо окна, выходящего на подъездную аллею, я увидела карету.

Не наемную, а частную, темно-синюю, с гербом на дверце, который я не сразу разглядела. Но стиль, выверенная элегантность – эта карета могла принадлежать только МакАлистеру.

Она стояла в отдалении, под скелетом голого вяза, как будто ждала. Никто не выходил из нее, никто не садился. Карета просто ждала.

Ледяной ком сжался у меня под сердцем. Я остановилась, уставившись на нее.

Кайл, заметив мою реакцию, проследовал за моим взглядом, и его лицо мгновенно стало каменным.

– Так, – произнес он тихо. – Кажется, неделя ожидания закончилась.

Мы стояли у окна и смотрели на темный силуэт кареты, безмолвный и угрожающий, в сером свете угрюмого дня.

Нужен был план. Надо было понять, что же делать дальше.

Карета МакАлистера простояла под вязом ровно час, а затем так же бесшумно укатила прочь. Это было как послание, четкое и недвусмысленное: “Мы помним о вас, присматриваем за вами и никуда не спешим”.

Эта демонстрация силы и холодное терпение были страшнее любой открытой угрозы. После этого даже казавшиеся прочными стены больницы начали казаться иллюзорными, словно сделанными из дымчатого стекла, за которым маячат неясные тени.

Кайл впал в еще более глубокую молчаливую сосредоточенность. Он усилил меры безопасности: в коридорах появились дополнительные медбратья с бесстрастными лицами и слишком внимательными глазами, а в мою комнату принесли маленький, но мощный артефакт-сигнализацию, который следовало активировать при малейшей опасности. И никаких прогулок, даже по коридорам в одиночестве.

Я пыталась погрузиться в учебу, заполнять свою черную книгу детальными записями о Проржавце и операции с мистером Торном, который, к счастью, шел на поправку. Его кости теперь напоминали старинную вазу, искусно склеенную золотом. Но мысли постоянно возвращались к темно-синему силуэту кареты за окном.