Чтение онлайн

В сущности, Панпсихизм является единственным решением для современной науки, если она не хочет впускать в свой логический аппарат и экспериментальную базу бога, который появляется на ее горизонте уже не как религиозный догмат, а как результат собственных независимых умозаключений. Панпсихизм (и пантеизм) в восточной философии никогда даже не ставился под сомнение, начиная с древнейшей анимистической мифологии Вед, Авесты, египетских и шумеро-вавилонских культов. Интуитивное ощущение того, что есть высший Свидетель (нуминозное Я) нашей индивидуальной жизни, лежит в основании всех религий. Эта догадка была знакома пещерным людям, она остается актуальной и поныне. Ведь вера в Свидетеля своей жизни всегда остается интимным чувством, на которое логические или эмпирические аргументы мало действуют. Все остальное – вопрос фантазии. Но многовековой опыт подсказывает, что если множество людей имеют какое-то устойчивое интуитивное мнение, это мнение всегда оказывается в конце концов оправданным, хотя, быть может, и не совсем в той форме, на которой настаивали интуитивисты. И в самом этом предощущении – еще один аргумент в пользу единого Сознания, дающего нам некое готовое представление, которое мы называем интуицией. Это Сознание таково, что его уже невозможно считать ни идеальным, ни материальным, как невозможно считать нуминозное Я ни мужским, ни женским началом.

«Как из пылающего огня тысячами вылетают искры, так различные существа рождаются из Неуничтожимого и возвращаются в Него же», - сказано в Мундака-Упанишадах. Индуизм, а тем более вышедшее из него буддистское учение об иллюзорности мира (Майи), порожденного дхармами, – это очень сильный тезис. Его слабой формой оказывается западный панпсихизм как постулат о всеобщей одушевленности природы. И обе эти доктрины восходят к первобытному анимизму, когда человек считал живыми все тела вокруг себя, создавая в благочестивом страхе перед нуминозным Я первые тотемные религии и культуры. По мере развития языка и письменности тотемные тела превращались в тотемные символы, их обозначающие, в магические знаки. И заклинаниями, этими словесными идолами, человек пытался воздействовать на живой мир, как он воздействовал на самого себя. Одушевленные небеса должны были его слышать!

Панпсихизм никогда не исчезал и из западной философии, но лишь переосмысливался и корректировался по мере накопления знаний. То, что мы ныне называем «энергией» в древнем мире отождествляли с огнем. По Гераклиту, в основе мира-Логоса лежит Огонь. Того же мнения придерживались и стоики. Конечно, Мудрая Энергия (София) Гераклита – не то же самое, что и творящая Субстанция Спинозы, «Deus sive Natura», законы которой «не таковы, чтобы их можно было нарушить», а «порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей». Последняя в свою очередь не эквивалента анимистическим монадам Лейбница, которые являются «истечениями» Первомонады – Мирового Духа. Наконец, панпсихические монады «в предустановленной гармонии» не равны Мировой воле Шопенгауэра или Коллективному Бессознательному Гартмана, а эти последние еще дальше от квантовой неопределенности, коллапсирующей в угоду наблюдателя Гейзенберга и Уилера.

Для теории сознания, психологии, нейронауки и антропологии панпсихизм должен стать отправной точкой.

1. Из лингвистического уточнения того факта, что сознание изначально рефлексивно и находится всегда в состоянии самовосприятия, следует, что в действительно оно является самосознанием.

2. Невозможно объяснить возникновение этого самосознания иначе как спонтанным появлением его из всеобщего и единого психоокеана. В рамках того же уточнения этот психоокеан кажется естественным назвать Сознанием.

3. Мозг не может создать самосознание из самого себя как некий физиологический субстрат. Поэтому же при остановке потока самосознания, хотя и удается инициировать раздражения в нервных волокнах, вызывая, например, мышечные сокращения, но невозможно запустить этот поток вновь стимуляцией мозга.

4. Все исторические, культурные и социальные проявления этого самосознания ведут нас к нуминозному Я. В этом Я заключена вся его индивидуальная психология.

5. Феноменология самосознания состоит полностью из психообразов (дхарм), и поэтому невозможно утверждать, что одни из них являются реальными, а другие – вымышленными. В частности, галлюцинации и все психопатические отклонения являются болезнью лишь в той мере, в какой они причиняют дискомфорт самосознанию.

6. С осторожностью можно добавить тезис о том, что некоторые парапсихологические способности самосознания могут быть оправданными.

Все эти науки изначально занимаются тем, что в философском дуализме принято относить к идеальному. Но аргументы для панпсихизма обнаруживаются и в самой материальной науке – в квантовой физике, хотя само это слово там еще не прозвучало. Прочно установленные в физике термодинамические, квантовые, космологические законы сделали многое необъяснимым с точки зрения детерминизма. Открытие принципа неопределенности в начале 20 века положило конец абсолютному торжеству детерминизма. Позже тесты с так называемыми спутанными квантовыми состояниями, инициированные парадоксом Эйнштейна-Подольского-Розена, обнаружили мгновенные квантовые корреляции, из которых как будто следовало, что Вселенная может быть неким единым нелокальным полем. Формулировки выводов из этих результатов в рамках самой физики делаются очень осторожные, но как за Антропным принципом угадывается «божественный Разум», так и за удивительной мгновенной связью всего со всем угадывается фантастический Психоокеан. Скажем проще: за всей историей Вселенной оказалось нечто недоступное нам. Современная нелинейная наука или синергетика ищет причину этого в неравновесных открытых системах и неустойчивых состояниях.

Как говорит И. Пригожин: «Прежде всего, спросим себя: почему именно сегодня в естествознании заговорили о нестабильности, тогда как прежде господствовала точка зрения детерминизма? Дело в том, что идея нестабильности не только в каком-то смысле теоретически потеснила детерминизм, она, кроме того, позволила включить в поле зрения естествознания человеческую деятельность, дав, таким образом, возможность более полно включить человека в природу». В качестве образца устойчивости Пригожин приводит классический маятник. Если раскачать его, то дальнейший ход событий можно предсказать однозначно: груз вернется к состоянию с минимумом колебаний, т.е. к состоянию покоя. Напротив, проблемы, связанные с маятником, перевернутым с ног на голову, содержат представления о недетерминистическом объекте. В таком состоянии маятника невозможно предсказать, куда он упадет из идеального положения в верхней точке. При этом, кажется, такое верхнее равновесие для маятника действительно является лишь «идеальным» и практически неосуществимо.

Маятник представляет собой «точечный аттрактор». В дальнейшем были открыты гораздо более сложные аттракторы. В странном аттракторе система движется от одной точки к другой детерминированным образом, но траектория движения в конце концов настолько запутывается, что предсказать движение системы в целом невозможно — это смесь стабильности и нестабильности. Иллюстрацией перевернутого маятника может послужить одноколесный велосипед. Поскольку он имеет только одну точку опоры, то этот велосипед является неустойчивой системой в своем вертикальном положении. Это значит, что в любом сколь угодно малом интервале времени он не может находиться в одноопорном равновесии, а его равновесным состоянием оказывается падение.

Но вот эквилибрист садится на этот велосипед и в течении некоторого времени сохраняет равновесие. Принято говорить, что в каждый момент времени эквилибрист находится в неустойчивом состоянии. Но что такое момент времени? Это – либо фиктивное, либо неопределенное настоящее. В нулевом настоящем мгновенная скорость эквилибриста должна стать световой. Пространство должно аннигилировать вместе со временем, а эквилибрист впасть в нирвану. Словом, тут валится все – вплоть до Вселенной, которая не может существовать в отсутствие времени. И только неопределенное настоящее решает эти проблемы. Поскольку установить точное настоящее (момент времени) есть невозможная для нас задача (самосознание не может войти в нелокальный мир вечного настоящего, ибо Сознание «не пускает» его к себе), то в нашем локальном мире становится невозможным утверждать, что состояние эквилибриста в каждом моменте времени является неустойчивым. В неопределенном настоящем неустойчивость тоже становится неопределенной. Т.о. траектория эквилибриста, состоящая из сплошных неустойчивых состояний, оказывается устойчивой. Что нам экспериментально и доказывают в цирке.

И тогда можно сказать, что устойчивое состояние велосипеда (эквилибриум), находящееся между прошлым и будущим, есть «квантовая суперпозиция» двух неустойчивых состояний S(1) и S(2):

Понятно, что «странным аттрактором» в данном случае можно назвать вестибулярный аппарат мозга. Эквилибрист меняет одно неустойчивое состояние на другое, так что образуется рекурсивная сцепка, в которой каждое следующее состояние корректирует предыдущее, но при этом само нуждается в том же самом. В идеальном движении эквилибриста нет ни одного идеального положения, поскольку именно идеальное положение и есть падение – фиаско артиста. Если теперь на месте этого человека представить частицу, то ее траектория будет нелинейной и в каком-то смысле подобна фрактальной кривой Коха.

Математическая недифференцируемость этой кривой соответствует физической неопределенности частицы в пространстве-времени. Но у частицы нет мозга, чтобы корректировать свои состояния. Что становится «странным аттрактором» для нее? Какая сила вызывает «синергию» (греч. , от греч. syn – вместе, ergos – действие), толкая эту частицу к целенаправленному содействию с другими частицами, чтобы создать нечто упорядоченное?