Чтение онлайн

А теперь писать некуда. Да еще нежданно-негаданно появился новобранец Жунусов и взбудоражил девичье сердце.

Думы, глубокие, как омут, думы.

Бесконечные, нескончаемые...

Точно прохладным летним ветерком, повеет иногда на душу легкой приятной грустью. Вспомнится вдруг безоблачное, далекое детство, и сладкое желание вернулось бы оно!
– охватывает тебя всю. Чаще бьется сердце, кроткий, чистый луч счастья озарит лицо. И не сожаление о прошлом, а сладкая грусть по безвозвратному взволнует душу. Коротки эти минуты светлой грусти - будто ветерком приносит и так же уносит их, и становится спокойнее. Ну, а если влюблена и если думы о любимом неотступно преследуют тебя? Если вспоминаешь каждый час, каждую минуту недавнего счастья?

Мукарама снова и снова вспоминала прошлую зиму в Уральске, тревожную весну и горькую разлуку с любимым.

– Нет!
– сказала она вдруг громко и тотчас смутилась, подумав, что кто-нибудь услышал.

Но в доме, кроме нее, никого больше не было.

– Нет!
– воскликнула девушка снова, нарочно сказала, как бы ободряя себя.
– Найду, разыщу во что бы то ни стало! И Амира найду! И солдата Жунусова! И Хакима найду! Непременно найду!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

"Куда я попал?" - этот назойливый вопрос лишил Нурыма покоя. Взгляд его блуждал вдоль стены узкой, длинной казармы, по деревянным, поставленным в ряд койкам, по серым шинелям, по лицам смуглых степных джигитов, по серым суконным одеялам. Одни сидят на койках, другие стоят, и каждый чем-то занят: кто-то пришивает пуговицу к бязевой рубахе, кто-то натирает голенища тяжелых солдатских сапог, кто-то внимательно изучает диковинного орла на медной пуговице, кто-то задумчиво крутит кожаный ремень; есть и такие, кто поглаживает тонкие, черные, как крылья ласточки, холеные усики; кое-кто старательно вытирает пыль с деревянных коек, еще пахнущих свежими стружками, складывает полотенце и аккуратно кладет его под подушку. Одни прибивают еще гвоздики к вешалке, чтобы рядом с шинелью повесить гимнастерку, брюки, другие прячут поглубже в карманы медяки, керенки.

"Куда я попал?"

В первый день, оказавшись в непривычной обстановке, джигиты то и дело обращались к Нурыму:

– Нур-ага, давай будь начальником, выручай своих, а то мы такой бани и во сне не видали.

– Нуреке, что сказал командир?

– Нурым, что это за бумажка? Написано, начерчено, а что к чему - не пойму.

Нурым, как мог, отвечал. Но уже на другой день растерялся и сам: началось ознакомление с винтовкой, как ее держать, как заряжать и целиться. Надо было уметь разбирать и собирать винтовку, выучить названия множества ее частей, учиться шагать в строю... Все это для безмятежного Нурыма, Нурыма-певца, Нурыма-весельчака, было не легче, чем пройти по узкому шаткому мосту, по которому на том свете должны пройти все грешники через кипящую реку.

"Почему я с детства не хотел учиться? Чем я хуже Хакима или Ораза? А ведь они знают, видели и слышали столько, что мне и во сне не приснится. Овладели русским языком, набрались городской культуры, знакомы с хорошими людьми, слушают их мудрые советы и теперь сами борются за справедливость. Они нашли свое место в жизни. Оба справятся с любым делом, надо будет руководить народом - сумеют. Надо будет детей учить - смогут...

А я кто? Я обыкновенный дурень, один из многих невежд, ни к чему не приспособленный, - безжалостно осуждал он себя.
– Вот мое место: деревянная койка в длинной казарме. А вчера моим делом было косить сено, пахать землю, петь песни, пасти скот. А путь моих братьев и вчера был иным, и сегодня цель их ясна...

Что это, зависть?.. Нет, не должен я завидовать. Ораз и Хаким - пример для нас, они наша гордость. У них свое место в жизни, у меня должно быть свое. Никто меня не неволил, сам пришел, сам записался в солдаты. Конечно, этому способствовали и Мамбет, и Фазыл. И всеобщая суматоха. Нет-нет... я останусь с тем шальным, как ветер, Мамбетом. Никто меня не свяжет по рукам. Я тоже свободен, я тоже должен что-то делать вместе с Хакимом и Оразом. Я тоже..."

Рука Нурыма потянулась к домбре, висевшей у изголовья. Эту домбру подарил ему вчера Фазыл со словами:

– Это домбра твоего нагаши. Привез ее из аула, но тренькаю на ней редко. Теперь она нашла своего хозяина...

Услышав, как настраивают домбру, в казарме приутихли, и все, кто пришивал пуговицы, крутил ремень или поглаживал усики, повернулись к Нурыму. Те, кто прибивал гвозди, отложили молотки, кто лежал - подняли головы.

– Э-э, чем хмуриться целыми днями, давно бы взял домбру, - сказал Жолмукан.
– А ну запой: "Я, Нурым, джигит чернявый, из чернявых - самый храбрый, и не страшен мне любой, смело я бросаюсь в бой!" А ну?!

Неожиданный стишок Жолмукана напомнил Нурыму Карт-Кожака.

– Эй, Карт-Кожак, Карт-Кожак!

Сдержи коня ты, Карт-Кожак!

Осади коня, Карт-Кожак!

Ты горяч, но стар, Кожак!

Родилась я в лазурном Крыму

На зеленом морском берегу.

Знатный хан Акшахан - мой отец!

Я у матери-ханши в дому

Среди белых-дебелых гусынь

Белоснежным гусенком росла,

Самым нежным ягненком росла

Среди тучных курдючных овец;

В табуне резво-белых коней,

Молока парного белей,

Белолица и телом бела,

Кобылицей я белой была.

Ай, была резва, весела!..

Хоть далек от Крыма Китай

(Сколько месяцев ехать - считай),

Приезжали на игрища в Крым

И джигиты китайские к нам,

Каждый именем бредил моим...

...Если выйдешь в поле ты,

Наглядишься вволю ты

На молоденьких зайчат:

Как они в траве шалят,

Как легки прыжки у них,

Спины как гибки у них.

Так спина моя гибка,

Так и пляска моя легка!

И еще я сказать могу:

Что на свете земли черней,

Что на свете снега белей?

Пал на черную землю снег,

Полюбуйся-ка снегом тем,

Незапятнанным, белым, ты,

Налюбуешься моим телом ты:

Чистым телом, как снег, я бела!

Что на свете крови алей?

Кровь на чистый снег пролей,

С алой кровью на снегу

Я сравнить мой румянец могу...

Со всей казармы обступили джигиты Нурыма, окружив его, точно перекати-поле в овраге.

– Дальше, дальше, агатай!

– О, среди нас, значит, и жырши есть!

– А ты разве домбру не видел?

– Кто бы мог подумать, что наш Нуреке - акын? Ведь домбра может быть и у простого парня, - загалдели вокруг.

– Ну-у, заблеяли, как овцы!
– Жолмукан могучими руками оттиснул напиравших на койку Нурыма.
– Что столпились, будто ягнята у вымени? Это песня о Карт-Кожаке. Дальше, Нурым.

Нурым высоким голосом прокричал зачин, ударил по струнам.

– Эй, Карт-Кожак, Карт-Кожак!

Ты в пять лет уже, Карт-Кожак,

Из лозы мастерил сайдак,

Сам сплетал на тетиву...

Волос конский...

Струны домбры, будто лопнув, издали глухой звук, рука Нурыма застыла в воздухе, стремительная песня вдруг оборвалась. Взяв высокую, долгую ноту зачина, певец поднял голову, уставился глазами вдаль и заметил стоявшую в дверях Мукараму. Девушка не отрываясь глядела на него, застыв в изумлении, будто пугливая лань. Удивленные джигиты повернулись туда, куда смотрел Нурым, и тоже увидели девушку. На мгновение в казарме воцарилась тишина.