Чтение онлайн

Нурым не хотел оставаться в долгу.

– У нас была одна женге. Хадишой ее звали. Так она один кусочек курта на три дня делила. А тебе щепотки насыбая, если так будешь нюхать, хватит, наверное, на полгода! Тебе бы бабой быть - более бережливой не найдешь. Впрочем, тому, кого погонят на чужбину, не мешает быть бережливым даже с насыбаем. А насчет девушки ты, дружище, все-таки путаешь: она татарка, я знаю, и прошу не болтать при ней лишнее.

Нурым проговорился: стараясь оградить девушку от насмешек, неожиданно высказал свою тайну. Коренастый сразу же смутно что-то заподозрил, но не понимал, как мог аульный джигит Нурым знать такую девушку. Он решил насмешками выведать тайну Нурыма.

– Я думаю, тот локтор-казах в золотых очках втихомолку окрутит голубушку и в один прекрасный день - гм, гм - занюхает ее. Раз она твоя, Нурым, постарайся получить откупную за первую ночь, не проморгай. Говорят же: когда бык пьет воду, бедному теленку хотя бы льдинку полизать...

Нурыма охватил гнев. Неизвестно, до чего бы дошли их дальнейшие подковырки, но тут казах в форме есаула, пригнавший новобранцев на комиссию, поднялся на крыльцо и скомандовал:

– Стройся по два у входа! Быстро! Марш!..

И разгневанный Нурым, не успевший ответить, и коренастый задира и острослов вскочили со своих мест и кинулись к крыльцу. Растерянные, неуклюжие парни из аулов, не имевшие понятия о строе, тоже ретиво шарахнулись за ними; "стройся по два" до них не дошло, они лишь поняли: "у входа" - и поэтому каждый рванулся вперед, стараясь первым протиснуться к крыльцу...

– Ну, идите, ребята, начинайте вы!
– загалдели чумазые парни вокруг Нурыма и коренастого.

– Кто знает, что за локтор такой, - проговорил один из джигитов, явно оробев.
– Слыхали, да не видали. Что он будет делать с нами?

– Разденет. Догола!

– Разде-е-нет, говоришь? До-го-ла?.. Вот где стыда не оберешься...

– О аллах, вот что значит к русским попасть! Сразу же и раздевают!

– Да не русский, а казах ведь локтор, - зашумели в толпе.

– Как скотину ощупают тебя, заглянут в рот, посчитают зубы и прижгут тавро на ляжке, - нагонял страху коренастый.

Сам он, ничуть не робея, ворвался в приемную первым. Не смущаясь женщины, он разделся догола, будто не раз проходил всякие комиссии и подошел к доктору.

– Как твоя фамилия?
– спросил Ихлас, оглядывая налитое силой, мускулистое, здоровое тело джигита.

Чуть помешкав, тот ответил:

– Меня зовут Жолмукан.

– Жолмукан... а отца как?
– спросил доктор.

Жолмукан только теперь сообразил.

– Э, локтор, сразу и спросил бы по-казахски. Отца зовут Барак.

– Ближе, ближе подойди, не бойся! Слова "фамилия" страшиться нечего. Завтра твой командир не станет спрашивать: "Как зовут твоего отца?" Там разговор короткий: "Фамилия? Марш!" Вот и все. Так что привыкай!
– улыбнулся Ихлас, опустив руку на плечо Жолмукана.

Он видел, что джигит совершенно здоров, но все же осмотрел его, заглянул в рот, в глаза, потом уселся за стол и начал писать.

– Сколько тебе лет, Бараков?

– Кажется, двадцать пять.

– Семейное положение?

– Что?

– Семья есть, спрашиваю?

– Есть мать, локтор.

– Жена?

– Мне некогда жениться, локтор.

Ихлас покачал головой.

– Не "локтор", а "доктор" надо говорить.

– Какая разница? И то и другое не по-казахски.

– Ты, я вижу, бойкий парень. По собственному желанию приехал, наверное, в дружину валаята?
– "И телом ладен, и на язык остер!" - подумал про себя Ихлас, испытывая к джигиту расположение и глядя на него поверх золотого пенсне.

– Пока меня за недоуздок еще никто не тянул, локтор-доктор. Но если мне дадут хорошего коня и оружие, то с какой стати я буду противиться?

Улыбка исчезла с лица Ихласа, лицо стало серым.

– Значит, ты пришел ради хорошего коня и винтовки?

– Быстрый конь, роскошное седло, красивая одежда, меткое ружье какого молодца не украсят, доктор?!

Ихлас чуть заметно нахмурился. "Невежды, дикари, подавай им коня и ружье, чтоб рыскать по степи. Нет им дела до судьбы народа, до своего правительства, до национальной самостоятельности. Им все равно!" - с досадой подумал Ихлас, но тут же снова согнал хмурь с лица, как бы извиняя этого крепко сбитого джигита, так ловко скрывавшего за лукавыми словами свои истинные думы. Перед глазами врача вереницей встали аульные джигиты, которые вот уже несколько дней проходили комиссию: они были почти все невзрачны, нерасторопны, вялы, плохо сложены, подавлены суетой города, нерешительны, глаза у многих гноились, губы потрескались, кожа в прыщах... Рослый, видный доктор и разговаривать с ними не хотел.

– Чем ты занимался в ауле?
– спросил Ихлас строго.

Жолмукан насторожился: "Неужели этот ученый дьявол разузнал о моем занятии?"

– Занятие - благо, джигит - что ветер. Ветер же дует и днем, дует и ночью. И никто ведь не спросит: "Зачем ты, ветер, дуешь?" И никто ведь не скажет, куда ведут его следы?! Вольному ветру в горах не бывать, ветра степного горам не сдержать...
– невольно попадая в рифму, загадочно и лихо отрубил Жолмукан.

Поглядывая сквозь пенсне, стремясь уловить смысл ответа, Ихлас подумал: "Видно, это один из тех конокрадов, что средь бела дня не побоится угнать табун. Для этого ему и понадобились конь и оружие... Вот они, защитнички нашего валаята!.."

Доктор дал знак, чтобы новобранец вышел. Понял Жолмукан мысли доктора или нет - неизвестно. Он подмигнул Мукараме, стоявшей в углу, как бы говоря: "Глянь, каков я!" - направился к двери.

– Кто следующий?
– раздался голос командира, и в дверь, ссутулясь, протиснулся Нурым.
– Живей, Жунусов, живей!
– подгонял есаул слегка замешкавшегося джигита.

"Неужели этот верзила сын смутьяна Жунуса? Он-то как сюда попал? Или уж совсем свихнулся?" - подумал Ихлас, почему-то краснея. На лице его появилось брезгливое выражение, высокий лоб нахмурился. А Мукарама, стоявшая в углу, невольно встрепенулась, ресницы вздрогнули, подбородок чуть приподнялся вперед. Девушка не отрываясь глядела на смуглое до черноты лицо Нурыма. Губы ее заметно шевелились: "Жунусов... какой это Жунусов?!"

Доктор Ихлас, узнав его, остался недоволен. Мукарама, все еще не узнавая джигита, лишь задумалась над его фамилией, а Нурым, узнав обоих, растерялся. Но решительный и прямой по природе, он быстро оправился:

– Ихлас-ага, простите, мне некогда было прийти к вам домой и передать салем. Руки, что до сих пор держали лишь невинную домбру, никак не могут привыкнуть к оружию, а вольная голова, которой иногда и степь казалась тесной, никак не освоится с тесной, унылой казармой. Да тут еще и железный порядок не дает нам опомниться, - сказал он, скрывая, что не пришел в дом к нему из-за личной вражды.