Чтение онлайн

— Подделка государственных документов, — продолжал перечислять Трегубов, — векселей. Столько людей дворянской фамилии разорено было!

— Вы так мне все пересказываете, — не сдержался я, — как будто я не в курсе.

— Да, простите, Яков Платоныч, — махнул рукой Николай Васильевич, демонстрируя свое расстройство, — зарапортовался. Но я одного только не понимаю! Ведь все же было у нас под носом, и мы не видели этого!

— Вы меня спрашиваете? — осведомился я холодно.

До Трегубова, кажется, наконец дошло, что он перегнул палку. Ну или, по крайней мере, выбрал не ту аудиторию.

— Вы, я вижу, обижены на меня, — соизволил он наконец заметить мое настроение.

— Ну что Вы! — ответил я не скрывая сарказма. — Как можно, я ведь на службе.

— Не обижайтесь, мой друг, не обижайтесь, — прочувствованно сказал полицмейстер, снова встряхивая меня за плечи. — Я ведь, понимаете… Я… Я рад, — сформулировал он наконец свою мысль, протягивая мне руку, — что мы друг друга понимаем.

Ну хоть трясти перестал, и на том спасибо. Да и знал я, чего стоит наш господин полицмейстер, не первый уж раз сталкиваюсь с подобным. За Коробейникова обидно только. Но зато я теперь знаю, насколько верный и преданный друг у меня за спиной. И я ответил на рукопожатие, разумеется. В конце концов, нам еще вместе работать. Кто знает, может, эта история все-таки чему-то его научила.

Спустя несколько дней состоялся пересмотр дела Андрея Кулагина. Поскольку прокуратура Затонска оказалась безнадежно скомпрометирована, к нам прислали губернского прокурора для рассмотрения этого дела. Защищал Андрея Виктор Миронов, полагаю, по просьбе своего брата. Андрей Кулагин был оправдан полностью, ему вернули все, чего он лишился в результате обвинительного приговора, в том числе и наследство. Правда, счастливым Кулагин совсем не выглядел. Никакой суд не мог вернуть ему брата и Веру. Он добился справедливости и свободы, но потерял всех, кого любил, и я не знал, как он сможет с этим жить.

Суд над Персиановым и Извариным должен был состояться еще не скоро, хотя судьба их была ясна и понятна. Следствием, которое возглавил наш полицмейстер, было найдено огромное количество доказательств взяточничества, мошенничества и прочих весьма не мелких грехов прокурора. Процесс обещал быть громким, но следствие все тянулось. Слишком много успел наворотить за пять лет господин Персианов. Я попросил Николая Васильевича избавить меня от этого насквозь бюрократического расследования, и он, подумав, согласился. Кто-то ведь должен был и текущими делами заниматься. И уж лучше я, чем он. Еще я добился, чтобы Коробейникову повысили жалование и выплатили премию. Не за преданность его, разумеется. Разве ж измеришь такое в деньгах? А за то, что вычислил, где скрывается Кондратьев и успел задержать его, проявив инициативность, тогда как я этого подозреваемого бездарно прошляпил, а ведь именно его показания помогли нам прижать прокурора.

В день, когда состоялся суд над Кулагиным, я послал записку Анне Викторовне с просьбой встретиться со мной в кафе. Это был несомненный шаг для меня, до этого я осмеливался встречаться с нею лишь в парке, где мы оба, чаще всего, делали вид, что встреча наша вовсе случайна. Больше я не намерен был притворяться. Хотя, послав свою записку, волновался в ожидании ответа, как мальчишка. Но Анна Викторовна ответила согласием, которое заставило меня почувствовать себя абсолютно счастливым. Все эти дни, пока мы лихорадочно завершали дело и готовили материалы к судебному разбирательству, я мечтал о встрече с нею, но не мог и часа улучить. Теперь я наконец-то был свободен и ждал ее, сидя за столиком.

Она вошла, стремительная, как всегда, и замерла, оглядываясь, разыскивая меня взглядом.

— Анна Викторовна, — окликнул я ее, поднимаясь навстречу и с улыбкой подходя к ней. — День добрый!

— Добрый, — с улыбкой согласилась Анна, подавая мне руку для поцелуя. Я склонился над ее рукой, касаясь ее губами со всей нежностью, на которую был способен.

Жаль, поцелуй не длится вечно. Не выпуская ее руки, я проводил Анну Викторовну к столику и помог снять пальто. Наконец мы устроились за столиком друг напротив друга. Как же она хороша сегодня, само очарование. Впрочем, она всегда прекрасна. Я видел ее разной: смеющейся, плачущей, разгневанной, озорной. И всегда это была самая прекрасная, самая замечательная женщина во вселенной.

— Весь день о Вас думаю, — сказал я ей с улыбкой.

— Правда? — чуть смущенно спросила Анна Викторовна, накручивая на палец локон и, как всегда, вызывая этим милым жестом бурю моих эмоций.

— Спасли Вы меня, — ответил я ей. — Не знаю, как и благодарить.

— Я и сама хочу Вас благодарить, — произнесла Анна, которую мои изъявления благодарности, кажется, смутили безмерно. — Вы ведь всегда очень терпеливы, внимательны, и ко мне прислушиваетесь.

— Я…

Но Анна Викторовна сказала еще не все, и мне следовало подождать, несомненно.

— Я хотела сказать, Яков Платоныч, — торопливо перебила она меня, — что я понимаю, что Ваша служба для Вас самое главное в жизни. И я… Я счастлива тем, что Вы хотя бы это со мной делите.

Она была предельно серьезна в этот момент, произнося свою речь, кажется, заготовленную заранее. А я почувствовал, как улыбаюсь от счастья, не в силах сдержаться. Боже, какой я дурак, прости Господи! Я думал, она использует меня, чтобы приблизиться к моей работе. Но она просто использовала мою работу, чтобы стать ближе ко мне. А я, идиот несчастный, понял все наоборот и сам себе придумал Бог знает что. Я смотрел на Анну — и не мог насмотреться. Она сказала, что счастлива тем, что я делю с ней мою работу. Я же хотел разделить с нею всю свою жизнь.

Но пауза стала затягиваться, и Анна Викторовна вновь почувствовала неловкость.

— А я вот все думаю про Веру, — произнесла она робко. — Она ведь просто хотела спасти. И видите как? Муж погиб, любовник на каторге. Любовь к ней не принесла ни одному из Кулагиных счастья. Как Вы думаете, это и есть роковая женщина?

И в этом вопросе, заданном с робкой, чуть смущенной улыбкой, я вдруг увидел милую барышню в соломенной шляпке, чуть съехавшей на один глаз. И осенний парк, и чудное мгновение, когда, я теперь отчетливо это понимаю, мое сердце похитила юная «барышня на колесиках», подарившая мне жизнь, свет, тепло, любовь и надежду. Благодаря ей я почувствовал себя дома в Затонске, благодаря ей нашел здесь верных друзей, дорогих моему сердцу. Благодаря ей понял, что в моей жизни может царить не только работа, что я хочу большего. Хочу счастья, любви и тепла, как и все люди на этом свете. И благодаря ей я поверил, что для меня такое возможно. С одним единственным условием: мне абсолютно необходимо, чтобы она была в моей жизни. И пусть сейчас не время сказать ей все это, но оно придет, наше время, я абсолютно в этом уверен.

— Я о Вас думаю, — ответил я ей совершенно искренне.

И нежно, осторожно взял ее руку.

— Вы мой ангел-хранитель, — сказал я, перебирая в ладонях нежные маленькие пальцы, целуя каждый из них. — Вы всегда рядом.

Анна смотрела мне в глаза очень серьезно, будто боялась, что я шучу. Я не шутил, ни минуты. Я в жизни не говорил ничего более важного и более серьезного. И она поняла, почувствовала это и нежно сжала мою руку в ответ. И мы еще очень долго сидели так, взявшись за руки, не в силах разорвать эту связь взглядов, рассказывая друг другу глазами о нашей любви.

====== Двадцать третья новелла. Конфидент. ======

Просто принять решение, но порой куда сложнее его выполнить. И я с этой истиной столкнулся во всей ее полноте. В тот день в кафе я и не думал скрывать свои чувства, хоть и не смог выразить их словами. Просто не нашел слов. В тот момент я не думал о последствиях, всем собой отдавшись захватившим меня эмоциям. Я видел любовь в глазах Анны Викторовны, и это делало меня совершенно счастливым. Мы действительно были счастливы тогда, молча держась за руки за столиком маленького кафе. И хотелось, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось.