Янтарные глаза
Шрифт:
«Может быть, тут где-то есть словарь,— подумала Пинки.— Он точно должен тут быть. Если я буду здесь одна со вторника,— наверное, могу его позаимствовать и попробовать разобраться».
Она все еще не просмотрела перевод, который дала ей ссеанка. Теперь, когда было понятно, что письмо она Лукасу не отдаст, не было смысла заниматься этим вопросом. Ей и так уже казалось, что все ее любопытство утрачено после стольких лет смущения и вины. И все-таки: если бы у нее был такой шанс…
Лукас резко поднял глаза и улыбнулся ей. На вращающемся стуле он отъехал от стола, взял ее за талию и посадил к себе на колени.
— Ты не знаешь чем заняться, Пинкертинка? — произнес он.— В кровати мы уже были. Книг у тебя нет. От моих закорючек тебя тошнит. Ты хочешь поболтать!
Пинки рассмеялась. Она наклонилась над столом и легко провела пальцами по странице открытой книги. Мицелиальная бумага казалась плотной, чуть ли не жестяной… неожиданно крепкой, учитывая, каким тонким был лист. На ощупь она была такой же гладкой, как бумага письма. «Нельзя упускать этот шанс,— крутилось у нее в голове.— Я должна выпытать у Лукаса хоть какую-то информацию, хотя бы намек на какую-то закономерность — хотя бы нитку, если не подсказку!»
— Ты мог бы учить меня корабельному ссеину,— будто невзначай бросила она.
«Сейчас он со снисходительной улыбкой напишет какой-нибудь знак как образец. „Бедная Пинки, твоего ума на такое не хватит, но, пожалуйста, смотри, если хочешь тихо восхищаться, на что способен я!“ Он напишет какой-нибудь знак, что-нибудь забавное — например, как меня зовут.
Или же: „Эта девушка — студентка. Ее зовут Анна“».
Вдруг в ее памяти возникла страница из ссенского учебника — загадка без решения, совершенно неперевариваемый кусок непривычной, неземной чуждости, который когда-то душил ее несколько дней подряд,— и вдруг соблазн стал так велик, что Пинки просто не выдержала. Она собрала все свои запасы фривольного кокетства.
— Ну, Лукас, например… — она щелкнула пальцами.— Как сказать по-ссенски «жидкий металл во тьме»?
Улыбка исчезла с его лица. Лукас повернулся к ней и резко схватил за плечи.
— Где ты это услышала?! — вскрикнул он.
В его глазах мелькнуло отражение такого ужаса, что Пинки совершенно окаменела.
Затем затряслась.
— Я…
— Кто-то сказал это тебе?!
Пинки в ужасе прижала ладонь к губам. Боже, она совсем не ожидала, что какая-то фраза из урока номер двадцать четыре может вывести Лукаса из себя!
— Совсем нет,— торопливо заверила она.— Наверное… наверное, я где-то это прочитала, и просто случайно запомнилось… даже не знаю…
Она осознала, что заикается, и решила исправиться.
— Красивое выражение, да? Просто оно мне понравилось. Это вообще ни с чем не связано, правда. Это было давным-давно.
Лукас отпустил ее.
— Ну и память у тебя,— иронично проронил он.
Затем откинулся со вздохом и уставился в пустоту над ее головой.
— Я бы сказал: «Почему ты не спросила тогда, раз это было давным-давно?» — но повторяться было бы неловко.
Пинки нервно теребила рюшечки своего халата. «Черт возьми, раз уж ты хотела молчать, значит… нужно молчать! — ругала она саму себя.— Ты серьезно думала, что сможешь ходить по краю этой ямы с бравурным лицемерием и Лукас ничего не заметит?!
Сейчас тебе явно не удалось».
Лукас вновь схватил ее за талию, поднял со своих колен и встал. Взял ее за руку и направился к двери. Она подумала, что он хочет вывести ее на улицу — и, вероятно, выгнать из квартиры,— но вместо этого он просто прикрыл дверь. Только теперь Пинки увидела картину, которая была скрыта за ней. Она висела слева, прямо у дверного проема.
Можно было предположить, что картина сделана из дерева, но Пинки бы поставила на спрессованные грибы. Поскольку такое могли сотворить только на ссе.
Узор был простым, но весьма эффектным. Сначала Пинки всматривалась в аристократическую красоту элегантных, чистых линий — совершенство пропорций и форм, приятно гладкую гармонию цветов. Но вскоре начала осознавать, что изображено на картине, и чем сильнее ее мозг старался постичь это, тем больше отвращение брало верх над впечатлениями от эстетики.
ссеанин: он стоял с раскинутыми руками, с тихой покорностью смотрел на небо, обреченный на ледяное одиночество совсем не человеческой участи. На его лице была маска, а вокруг головы — нимб из синеватых клинков, вонзающихся в череп, и красно-коричневые узоры, которые могли обозначать кровь, но необязательно. Его тело было все в отметинах, ранах и шрамах. Пинки пригляделась: что у него с руками? Она увидела длинные иглы, загнанные под ногти, и вздрогнула от омерзения.
— Лардкавар,— сказал Лукас.— Человек, который решил умереть на алтаре ради возвеличивания ссенского божка. Это ответ на твой вопрос.
Лукас усмехнулся.
— Это слово можно перевести на терронский так, как сказала ты, но в последнее время его просто записывают транскрипцией, потому что без какого-либо поясняющего комментария дословный перевод тебе все равно ни о чем не скажет. ссеисты постоянно спорят о подходе к подобным проблемам, но мне кажется неуместным придумывать земные термины для понятий, существенно чуждых для нас. Если кто захочет понимать текст лардкаварской мессы, ему все равно придется знать его полностью в оригинале.
— А ты его знаешь?
— Я ведь не утверждаю, что понимаю его!
Лукас взял Пинки за локоть, потянул ее обратно, а сам снова закрыл картину дверью. Затем направился к столу.
— Они не собирают статистику, так что нельзя точно выяснить, какой процент населения подвергнется тому или иному виду ритуального жертвоприношения, но, по моим скромным подсчетам, так оканчивает жизнь примерно треть всех ссеан,— бросил Лукас через плечо.— Правда, что для некоторых все не так драматично и их вполне безболезненно сожрет интравенозный гриб. Другие, в свою очередь, умрут не с первого раза, и спустя какое-то время снова отправятся на алтарь. В целом это та вещь, которая мне по-настоящему, принципиально, глубоко непонятна и, скорее всего, никогда понятна не станет.
Пинки бросилась к нему.
— Почему ты тогда так испугался, раз у тебя такое на стене?
— Не хотелось бы, чтобы тебя постигла такая участь.
— Меня?! На такое меня точно никто не вынудит!
— Это ты только так думаешь.
Лукас остановился у своего стола. На мгновение он замялся, но вместо того, чтобы сесть за стол, резко захлопнул ссенскую книгу. Затем повернулся к Пинки, оперся о стол и посмотрел на нее.
— Ну же, Пинкертинка. Давай оставим все это? — произнес он.— Выкладывай уже.