Янтарные глаза
Шрифт:
Пинки уважала Джона, но что касается Лукаса… Боже, что же он ответил, когда она спросила его напрямую? «Я, конечно, тоже уважаю Джона. Он настоящий профи. Разбирается в том, что делает». Ответ был безупречным, насквозь корректным. Но вот дальше он добавил еще кое-что, какое-то не слишком уважительное замечание, что же там было?.. «Меня устроит, если мы с ним не будем вступать в идеологические споры, чего не так уж трудно придерживаться». Да. Пинки помнила это до сих пор, так как тогда обдумывала эти слова в течение нескольких дней.
После того как Лукас ни с того ни с сего ушел.
Пинки закрыла глаза. Яркая улыбка Джона гаснет. Неожиданно вечно энергичное лицо наполняется смущением и неуверенностью, будто не может выбрать, принять ему выражение понимающего сожаления или непонимающего удивления.
— Жаль, Люк, очень жаль! Вот так бросить! Может, еще поразмыслишь, а?
— Я уже решил, Джон. Размышлял я достаточно долго. Теперь лишь сообщаю, к какому заключению пришел.
— Но… вот так внезапно… — Джон Мак-Коли качает головой.— Если бы я тебя не знал, Люк! Если бы не видел, как ты пашешь! Ты никогда на тренировках не прохлаждался. Я все думал, ты точно знаешь, чего хочешь, и что это — лыжный спорт. Ты ведь не собираешься сказать, что тебя вот так просто покинула твоя мечта!
Лукас только пожимает плечами.
— Неожиданный сбой идеализма может случиться с каждым.
— Что за чушь? Ты ведь любишь лыжи! Будешь скучать!
Едва заметное колебание Лукаса.
— Ты, конечно, прав, Джон,— вдруг признается он с обезоруживающей искренностью, но в то же время без тени нерешительности.— Я люблю лыжи. Жаль, что перестану ездить на гонки. Но это просто не имеет смысла.
Джон всплеснул руками.
— Как это не имеет смысла?! Что за глупости? Это… это просто…
Он не находит слов. И тут его озаряет. Он наклоняется к Лукасу и понижает голос:
— Люк, что случилось? Тебя кто-то обидел? У вас тут… недопонимания какие-нибудь?
Лукас бросает взгляд на дверь. Пинки невольно пятится.
Это ей помнилось четко — как она ворвалась в подсобку, хотя должна была в это время в спортзале крутить педали на тренажере. Лукас, конечно, выбрал для разговора момент, когда никого не будет, но Пинки, конечно, именно тогда же забыла в подсобке бутылку с водой. И вот она стояла в дверях, зажатая между свойственными ей Сциллой и Харибдой — то есть между отчаянным смущением и необузданным любопытством.
Дрожащие «извините» и «простите», заикающиеся объяснения… но Лукас лишь равнодушно махнет рукой, тем самым моментально обрывая ее заикание.
— Можешь зайти, Пинки, никаких тайн,— бросает он через плечо и больше ее не замечает.
Пинки не видит его лица, но спины уже достаточно: каждый ее миллиметр источает уверенность в себе, замкнутость, сдержанность. А Джон в то же время совершенно не в себе. Его взгляд беспомощно блуждает от одного к другому. Было заметно, что ему хотелось выгнать Пинки. Он не может смириться с мыслью, что Лукас с непринужденной естественностью взял все в свои руки и небрежно решил все за него, но изменить это не посмеет.
Не посмеет изменить!
Невероятно. Вдруг Пинки понимает, что Лукас впустил ее намеренно — он воспользовался возможностью продемонстрировать свой авторитет. Произошла смена ролей. Трогательная сцена из пьесы «Непонятый парень и понимающий тренер», к которой готовился Джон, не имела шансов на представление, поскольку Лукас ничего подобного не допустит.
— Я попробую объяснить, Джон,— говорит Лукас, будто читая лекцию перед аудиторией, и подходит к экрану на стене.— Ожидается, что время будет отличаться на тренировках, где это не слишком важно, и на соревнованиях, где это решающий фактор. Однако стресс влияет на всех по-разному. Взять, например, Ника. Пинки. И меня.
Пинки как мышь крадется вдоль стены и косится на экран.
— Ник далеко не ас, но в каждой гонке бьет свой собственный рекорд,— объясняет Лукас.— Ему помогает подобная атмосфера. И противоположный случай, гораздо более распространенный: Пинки стоит на лыжах увереннее всех наших девочек, может, даже лучше Донны, но едва предстоит нечто серьезное, Пинки выходит из себя. И распространяется это практически на всех.
— Да я ведь знаю,— перебивает его Джон.— Я всегда стараюсь вас подбодрить и…
Его голос слабеет. Сам Джон, вероятно, слышит в нем то же, что и Пинки: неуверенность, нерешительность, оправдание. Он берет себя в руки и говорит увереннее.
— Хорошо, я могу дать тебе время. Ведь у богатеньких клубов есть и свои психологи! — Блеснули белые зубы: шутка! — Но тот факт, что соревнования — это стресс, еще не повод сдаться, Люк!
Вновь блеск зубов: укоризна. Джон внимательно смотрит на экран.
— А вообще… мне казалось, как раз у тебя проблем с нервами и не бывает, а? — утешительно добавляет он.
Лукас не вступает в спор. Пинки, показательно копающаяся в сумке, видит его лицо: на нем мелькает нескрываемая язвительность. Но как только Джон поднимает на него глаза с выражением надежды, то встречает лишь холодную улыбку.
— Если позволишь, я закончу,— заявляет Лукас.— Можно предположить, что со временем каждый начнет отдаляться. Тогда Ник потеряет свое главное преимущество. Остальные же от этого выиграют. Все будет зависеть от способностей. И именно в этом моя проблема, Джон. У меня их нет.
Из рук Пинки выпал рюкзак. Она в отчаянии прижимает руку к губам; к счастью, она вспотела после тренировки, и румянец на этом фоне теряется; никто, однако, ее не замечает.
— Да как ты можешь такое говорить! — вскипел Джон.— Ты отличный спортсмен, Люк! Ты дважды получил золото!
Он заикается и всплескивает руками.
— У тебя впереди большая карьера!
— К сожалению, нет,— констатирует Лукас.— В Медианете есть форумы для болельщиков всех клубов, и там легко можно выяснить, как катаются остальные вне соревнований. Ты прав, я выиграл дважды. Но какой ценой? Нику для хорошей гонки нужен адреналин. Пинки нужно спокойствие. А мне все равно. Я показываю одно и то же время в любой ситуации. Я обогнал ребят, куда лучших лыжников, чем я, потому, что они, в отличие от меня, переволновались. Я выигрываю лишь за счет их ошибок.