Чтение онлайн

Она знала, что он собирается сказать; она видела у него на руках прекрасного, здорового дэмона, которого ещё даже не успел узнать; она подумала о его матери, и она знала, что он тоже думает о ней. Разве может Уилл покинуть её и жить с Лирой, даже ради нескольких лет вместе? Он будет жить с Лирой, но как ему жить с самим собой?

— Нет, — вскрикнула она, вскакивая на ноги; девочка и мальчик в отчаянии прижались друг к другу, и Киръява спустилась на песок к Пантелеймону. — Я, Уилл!

Мы пойдём в ваш мир и будем там жить! Ну и пусть мы с Паном заболеем, мы сильные, могу поспорить, что нас надолго хватит, а в вашем мире, наверное, есть хорошие врачи — доктор Мелоун должна знать! О, давай сделаем так!

Он качал головой; на щеках его блестели слёзы.

— Думаешь, я это вынесу, Лира? — сказал он. — Думаешь, я смогу жить счастливо, глядя, как ты заболеваешь, тебе становится хуже, как ты слабеешь и умираешь, пока я с каждым днём становлюсь сильнее и взрослее? Десять лет… Это ничто. Они промелькнут, как одно мгновение. Нам будет за двадцать. Уже скоро. Только подумай, Лира: мы с тобой выросли и только готовимся сделать всё, что хотели, и вдруг… всё кончается. Думаешь, я смогу жить после того, как ты умрёшь? О, Лира, я бы не раздумывая ушёл за тобой в мир мёртвых, как ты за Роджером, и две жизни пропали бы даром — твоя и моя. Нет, мы должны прожить наши жизни вместе — хорошие, долгие, полные хороших дел жизни, а если нельзя прожить их вместе, нам… нам придётся прожить их врозь.

Она закусив губу смотрела, как он ходит взад-вперёд, обезумев от горя.

Он остановился, повернулся к ней и продолжал:

— Помнишь, что он ещё сказал, мой отец? Он сказал, что мы должны строить Небесную Республику там, где мы есть. Он сказал, что для нас нет другого места.

Теперь я понял, что он имел в виду. О, это слишком жестоко. Я думал, он имел в виду только лорда Азраила и его новый мир, но он имел в виду нас, тебя и меня.

Мы должны жить в своих мирах…

— Я спрошу алетиометр, — сказала Лира. — Он должен знать! И как я раньше не подумала.

Она села, одной рукой вытирая слёзы, а другой доставая рюкзачок. Она всегда носила его с собой; годы спустя, думая о ней, Уилл всегда представлял её себе с этой сумочкой на плече. Быстрым движением, которое он так любил, она убрала волосы за уши и вынула свёрток чёрного бархата.

— Ты всё видишь? — спросил он: луна светила ярко, но знаки на циферблате были очень маленькими.

— Я знаю, где они все, — сказала она, — наизусть выучила. Тише…

Скрестив ноги, она натянула на них юбку, чтобы положить на колени прибор. Уилл лежал, опершись головой на локоть, и смотрел. Яркий лунный свет, отражённый белым песком, озарял её лицо сиянием, от которого, казалось, она сама сияла изнутри. Глаза её блестели, лицо было таким серьёзным и сосредоточенным, что Уилл мог бы влюбиться в неё снова, не владей любовь уже каждой частичкой его существа.

Глубоко вдохнув, Лира принялась крутить колёсики. Но уже через пару секунд остановилась и перевернула прибор.

— Не то место, — бросила она и снова принялась за дело.

Уилл ясно видел её любимое лицо. Оно было так хорошо ему знакомо, он уже видел, как отражаются на нём счастье и отчаянье, надежда и грусть, и теперь он знал: что-то не так. При чтении алетиометра на её лице обычно сразу появлялось выражение ясной сосредоточенности. Теперь же её всё больше охватывало горестное изумление: закусив нижнюю губу, она всё чаще моргала, а взгляд её не метался быстро и уверенно от символа к символу, а двигался медленно, почти блуждая.

— Не знаю, — сказала она, качая головой, — не знаю, что происходит… Я так хорошо его знаю, но почему-то не понимаю, что он говорит…

Она глубоко, прерывисто вздохнула и повернула прибор. В её руках он теперь выглядел странно и нелепо. Пантелеймон, превратившийся в мышь, забрался к ней на колени и, положив чёрные лапки на хрусталь, глядел то на один символ, то на другой. Лира покрутила одно колёсико, покрутила другое, повернула весь прибор, а потом подняла ошеломлённый взгляд на Уилла.

— О, Уилл! — воскликнула она. — Я не могу! Это пропало!

— Тише, — сказал он, — не кипятись. Это знание всё ещё в тебе. Просто успокойся и дай себе его найти. Не торопись. Просто как бы спустись и прикоснись к нему…

Всхлипнув, она кивнула, сердито потерла глаза запястьем и несколько раз глубоко вдохнула; но он видел, что она слишком напряжена, и положил руки ей на плечи.

Почувствовав, что она дрожит, он крепко обнял её. Она отстранилась и попробовала снова. И вновь она вглядывалась в символы, вновь поворачивала колёсики, но невидимые лестницы значений, по которым она когда-то спускалась так легко и уверенно, куда-то исчезли. Она просто не знала, что значат эти символы.

Она отвернулась, прижалась к Уиллу и в отчаянии проговорила:

— Бесполезно, я уверена, это ушло насовсем. Оно появилось, когда было нужно, для того, что я должна была сделать: чтобы спасти Роджера, потом для нас — а теперь это прошло, всё кончилось, и оно покинуло меня… Это исчезло, Уилл! Я его потеряла! Оно никогда не вернётся!

И она зарыдала от невосполнимой потери. Он мог только обнять её. Он не знал, как её утешить — было ясно, что она права.

Вдруг оба дэмона ощетинились и посмотрели вверх. Уилл и Лира тоже это почувствовали и тоже посмотрели в небо. К ним приближался свет: свет с крыльями.

— Это тот ангел, которого мы видели, — предположил Пантелеймон.

И был прав. Ксафания пошире расправила крылья и спустилась на песок; мальчик, девочка и два дэмона смотрели на неё. Хоть Уилл и провёл много времени в компании Балтамоса, он оказался не готов к этой странной и внезапной встрече.

Они с Лирой крепко взялись за руки, когда к ним ангел подошла к ним, осиянная светом иного мира. На ней не было одежды, но это ничего не значило. Да и какая одежда может быть у ангелов, подумала Лира. Невозможно было определить, стара она или молода, но лицо её было строгим и сострадательным, и оба они чувствовали, что она видит их сердца насквозь.

— Уилл, — сказала она, — я пришла просить твоей помощи.

— Моей помощи? Чем я могу вам помочь?

— Я хочу, чтобы ты показал мне, как закрыть окна, которые делает нож.

Уилл проглотил комок в горле.

— Я покажу, — сказал он, — а вы за это можете помочь нам?

— Не так, как ты хочешь. Я вижу, о чём вы говорили. Ваша печаль оставила следы в воздухе. Это не утешение, но, поверьте мне, каждое существо, знающее о вашем выборе, желает, чтобы всё могло быть иначе; но есть участи, которым должны покоряться даже самые могущественные. Я не могу помочь вам всё изменить.

— Почему… — начала Лира и услышала свой слабый, дрожащий голос, — почему я больше не могу читать алетиометр? Почему я даже этого не могу? Это было единственное, что у меня действительно хорошо получалось, а теперь это исчезло, пропало, как будто и не было…

— У тебя был дар, — глядя на неё, сказала Ксафания, — а теперь можешь вернуть это умение своим трудом.

— Сколько же времени это займёт?

— Жизнь.

— Так долго…

— Но после целой жизни размышлений и стараний ты сможешь читать его ещё лучше, потому что это будет результатом сознательного понимания. Такой дар глубже и полнее, чем полученный просто так, и, однажды заработанный, он уже не покинет тебя.