Чтение онлайн

При работе с металлом от технологии мулефа было мало пользы. Они делали удивительные вещи из камня, дерева и верёвок, раковин и рога, но все их металлические изделия были выкованы из самородков меди и других металлов, найденных в песке реки, и мулефа никогда не делали из них инструменты. Они использовались для украшения. Например, влюблённые пары мулефа перед женитьбой обменивались полосками светлой меди, которые обвивали вокруг основания рога, как обручальные кольца.

Так что мулефа пришли в восторг от швейцарского армейского ножа, самой большой ценности Мэри.

Когда однажды Мэри развернула нож и показала все его части своей доброй подруге, залиф Атал, та удивлённо вскрикнула; Мэри, как могла, объяснила ей, для чего служила каждая из частей ножа. В ноже было миниатюрная лупа, и Мэри стала выжигать ею рисунок на сухой ветке — тогда-то она и подумала о тенях.

Они с Атал рыбачили, но воды в реке было мало, и вся рыба, видимо, уплыла в другие места, так что они оставили сеть на воде и беседовали, сидя на травке на берегу. Мэри заметила гладкую белую сухую ветку. На радость Атал она выжгла на ней рисунок, простую ромашку; но глядя на тоненькую струйку дыма, поднимавшуюся от места, где сфокусированный свет касался дерева, Мэри подумала: «Окаменей эта ветка и найди её учёный через десять миллионов лет, вокруг неё всё равно обнаружат тени, потому что я над ней работала».

Мэри разморило на солнышке, но её дрёму прервал вопрос Атал:

— Что тебе снится?

Мэри постаралась объяснить ей всё о своей работе, исследованиях, лаборатории, обнаружении теневых частиц, фантастическом открытии того, что они наделены разумом, и почувствовала, что собственный рассказ снова захватил её, и ей захотелось вернуться к своим приборам.

Она не ожидала, что Атал поймёт её объяснения — отчасти из-за того, что она не владела в совершенстве языком мулефа, но отчасти и потому, что мулефа казались ей такими практичными, так неразрывно связанными с обычным физическим миром, а многое из того, что она говорила, было из области математики. Но Атал удивила её, сказав:

— Да, мы знаем, что ты имеешь в виду, мы называем это… — и она употребила слово, похожее в их языке на слово «свет».

Мэри сказала:

— Свет?

Атал ответила:

— Не свет, а… — и она повторила это слово для Мэри помедленней, пояснив: — как отблески заката на воде, покрытой мелкой рябью — мы это так называем, но это притворяние.

«Притворяние», как успела понять Мэри, означало у них метафору.

И сказала:

— На самом деле это не свет, но вы это видите, и это похоже на закатный свет на воде?

Атал ответила:

— Да. Это есть у всех мулефа. И у тебя тоже. Так мы и поняли, что ты такая же, как мы, а не как пасуны, у которых этого нет. Хоть ты и выглядишь так странно и ужасно, ты такая же, как мы, потому что у тебя есть… — и Мэри снова не смогла толком расслышать слово: что-то вроде «сраф» или «сарф», сопровождаемое лёгким движением хобота влево.

От восторга Мэри едва смогла найти нужные слова:

— Что вы об этом знаете? Откуда оно берётся?

— От нас и от масла, — был ответ, и Мэри поняла, что Атал имеет в виду масло в огромных стручках-колёсах.

— От вас?

— Когда мы вырастаем. Но без деревьев оно бы снова исчезло. А из-за колёс и масла оно остаётся с нами.

Когда мы вырастаем… Мэри снова с трудом удавалось говорить связно. Одним из свойств теней, о которых она начала подозревать, было то, что дети и взрослые реагировали на них по-разному или привлекали разную теневую активность. Ведь Лира говорила, что учёные в её мире открыли что-то подобное в отношении пыли, как они называли тени. И вот оно опять.

И всё это было как-то связано с тем, что сказали ей тени через экран компьютера перед тем, как она покинула свой мир. Что бы это ни было, оно имело отношение к большим переменам в истории человечества, отражённым в истории Адама и Евы, к Искушению, Падению и Первородному греху. Её коллега Оливер Пэйн, исследуя найденные при археологических раскопках черепа, обнаружил, что около тридцати тысяч лет назад количество теневых частиц, связанных с человеческими останками, резко возросло. Тогда что-то произошло, какой-то скачок эволюции, сделавший человеческий мозг идеальным предметом, усиливавшим действие частиц.

Она спросила Атал:

— Сколько существуют мулефа?

И Атал ответила:

— Тридцать три тысячи лет.

К тому времени она уже понимала выражения лица Мэри, по крайней мере, самые очевидные из них, и рассмеялась, увидев, как у той отвисла челюсть. Все мулефа смеялись непринуждённо, весело и так заразительно, что обычно Мэри не могла не засмеяться сама, но на этот раз, изумлённая и серьёзная, она спросила:

— Откуда вы так точно знаете? Вы ведёте летопись?

— О да, — сказала Атал. — С тех пор, как у нас появился сраф, у нас появилась память и бодрствование. А до этого мы не помнили ничего.

— Откуда у вас взялся сраф?

— Мы придумали, как использовать колесо. Однажды существо без имени нашла стручок и начала играть, и, играя, она…

— Она?

— Да, она. До того у неё не было имени. В отверстии стручка она увидела змею, и та сказала…

— Змея заговорила с ней?

— Нет, нет! Это притворяние. По приданию, змея сказала: «Что ты знаешь? Что ты помнишь? Что видишь впереди?», а она ответила: «Ничего, ничего, ничего». Тогда змея сказала: «Сунь ногу в отверстие в стручке, где я играла, и станешь мудрой».

И она сунула ногу туда, где была змея. Масло вошло в её кровь и помогло видеть лучше, чем раньше, и первое, что она увидела, был сраф. Это было так странно и приятно, что ей сразу же захотелось поделиться этим со своими родными. Она и её супруг взяли стручки и поняли, что знают, кто они такие, знают, что они мулефа, а не пасуны. Они дали друг другу имена. Они назвали себя мулефа. Они дали название стручковому дереву и всем тварям и растениям.

— Потому что они изменились, — сказала Мэри.

— Да. И их дети тоже, потому что, когда нападали новые стручки, они научили детей ими пользоваться. А когда дети стали достаточно взрослыми, чтобы ездить на колёсах, они тоже стали производить сраф, и он вернулся с маслом и остался с ними. И они поняли, что ради масла надо вырастить ещё стручковых деревьев, но стручки были такие твёрдые, что редко прорастали. Тогда первые мулефа поняли, что надо делать, чтобы помочь деревьям: ездить на колёсах и ломать их, и с тех пор мулефа и стручковые деревья всегда жили вместе.

Сразу Мэри поняла не более четверти всего сказанного Атал, но с помощью расспросов и догадок до неё дошёл довольно точный смысл остального; познания же её в языке мулефа постоянно умножались. Однако чем больше она узнавала, тем труднее становилось: каждая вновь понятая вещь вызывала у неё с полдюжины вопросов, и каждый из них уводил её в новом направлении.

Но все её мысли были направлены на сраф, потому что это была самая главная загадка; потому она и подумала о зеркале.

Эту идею ей подсказало сравнение срафа с искорками на воде. Отражённый свет, как отсветы на волнах, был поляризованным; возможно, и теневые частицы, когда они, как свет, выстраивались в волны, тоже могли быть поляризованы.