Чтение онлайн

Дэвид Джонсон провёл в 2003 году исследование, в котором ставил задачу выявить и сравнить характер типичных нарушений, допускаемых в рабочее время американскими и японскими полицейскими, а также их отношение к этим нарушениям. Проведя анкетирование японских стражей порядка, он выяснил, что они гораздо непримиримее американцев относятся к тем нарушениям, которые в США принято считать незначительными. Например, получение время от времени мелких подарков от граждан, которым полицейский в чём-то помог по долгу службы. Зная о японских традициях внешней благопристойности (татэмаэ), автор исследования отмечает: «механизм вскрытия нарушений со стороны полицейских в Японии настолько неразвит, что их реальное поведение может оказаться гораздо хуже, чем представляется».

Говоря о системных проблемах японской полиции, Д. Джонсон приводит факты и свидетельства бывших полицейских, криминалистов и учёных, изучающих её деятельность. Он выделяет три главных аспекта. 1) Систематическое присвоение бюджетных средств за счёт их нецелевого использования (создание нелегальных фондов материального поощрения, несуществующие выплаты информаторам и помощникам, искажение финансовой отчетности и проч.). 2) Получение денежных средств по линии контроля за игорным бизнесом (выплаты в обмен на лицензирование игорных залов патинко и предупреждения о проверках). 3) Связь полиции с патриотическими ультраправыми организациями, которые автор относит к организованной преступности. В отличие от Запада, в Японии более склонны не запрещать нежелательные пристрастия людей, а направлять их и контролировать. Контролирующие функции возложены на полицию, а она в своих действиях неподотчётна никому. Автор исследования выражает пессимизм в отношении административной реформы, ссылаясь на то, что в японском обществе ещё не сложились необходимые для неё условия. А сама полиция, по его мнению, «больше заинтересована в сокрытии недостатков и защите сложившейся системы от критики, чем в предотвращении и расследовании нарушений, описанных в настоящей работе» (Johnson, 33).

Разброс мнений и оценок относительно работы японской полиции имеет объективные причины. С одной стороны, охрана общественного порядка и борьба с преступностью традиционно считались священными задачами. Люди, занимавшиеся этим делом, имели высокий авторитет и ощущали себя избранниками, носителями особой миссии. Общество всячески поощряло такую самооценку. Японские мамы говорили непослушному ребёнку, что отведут его на перевоспитание к местному полицейскому. А если родители не могли помочь взрослым детям в решении их проблем, то рекомендовали обратиться к участковому и сделать так, как он посоветует. Главная задача западного полицейского состоит в том, чтобы бороться с нарушениями, опираясь на закон. Японский полицейский, кроме этого, выполняет функции советчика, наставника и воспитателя населения. Специалист по японскому уголовному праву Д. Бэйли: «Американский полицейский олицетворяет власть закона, написанного людьми. Японский полицейский олицетворяет власть неписаного закона, опирающегося на согласие большинства» (Цит. по: Tsuchimoto, 46). Общественный консенсус даёт полиции большую свободу действий в работе с населением и является причиной отступлений от буквы закона. Считается, что ради общественного блага мелкие формальные нарушения вроде письменных извинений можно в расчёт не принимать. Тем более что само население привыкло и не возражает.

С другой стороны, осознание своей особой общественной миссии делает полицию одной из самых закрытых групп в японском обществе. Внутри группы действуют конфуцианские нормы, требующие от нижестоящих полной открытости и подчинения, а от вышестоящих — опеки и контроля. Действия рядовых полицейских строго регламентированы, никакой личной инициативы и творчества не допускается. Проступок одного бросает тень ответственности на весь отдел, в котором он числится, и персонально на его руководителя. Сегодня этот отголосок групповой ответственности постепенно уступает место более современным методам кадровой политики, но окончательно он не изжит. По имеющимся данным, около 30 % всех дисциплинарных взысканий в японской полиции официально объясняются «недостаточностью контроля» со стороны вышестоящих руководителей (Tsuchimoto, 48). Что касается моральной ответственности, то и здесь конфуцианская этика правит бал. Руководители отделов и подразделений с готовностью принимают на себя ответственность за проступки подчинённых. Иногда в самой крайней форме.

Такие отношения между руководителями и подчинёнными в сочетании с закрытостью полиции служит основной причиной замалчивания нарушений. Учёные и специалисты знают, что во всём мире полицейские в силу своего особого служебного положения склонны к должностным нарушениям, и их перечень в разных странах примерно одинаков. Поэтому им трудно поверить в кристальную чистоту и непорочность японской полиции, каковой она выглядела вплоть до недавнего времени. Разоблачения в конце 1990-х годов подтвердили сомнения скептиков: они показали, что первая реакция руководителей японской полиции была совершенно одинаковой. Все они, так или иначе, поначалу старались замять скандал и сохранить честь мундира. В Японии сделать это нетрудно, поскольку служебными расследованиями занимается сама полиция, она же решает, какую информацию предоставить обществу, а какую закрыть. Это относится не только к полиции — в Японии все служебные расследования имеют внутренний характер, что связано с высоким статусом группы вообще. Инспектор префектурального управления, в обязанности которого входит контроль за действиями местной полиции, непосредственно подчиняется начальнику полицейского управления. То есть о нарушениях полицейских он докладывает их же руководителю, который и так о них знает. По писаному уставу и неписаным корпоративным правилам, провинившийся полицейский обязан в первую очередь признаться во всём своему начальству. В этом случае он может рассчитывать на защиту и покровительство организации, которая постарается не допустить утечки информации и накажет его в служебном порядке. Проступки полицейских получают широкую огласку только в исключительных случаях — либо благодаря неугомонности журналистов, либо в силу тяжести нарушений, как в 1998–1999 годах. Собственно, это были уже не служебные нарушения, а преступления. Помимо всего прочего, они показали, что та невидимая грань, которая всегда отделяла японских полицейских от остального населения, начинает утрачивать свою чёткость, а кое-где и вовсе стирается.

В последнее время в Японии всё чаще совершаются дерзкие преступления, о которых здесь раньше не слышали. Нетолько мировая экономика, но и преступность вступила в эпоху интернационализации. Сегодня японской полиции приходится сталкиваться с задачами, которые раньше ей решать не приходилось. Для повышения мастерства нужен достойный спарринг-партнер — работа японской полиции подтверждает эту старую спортивную истину. Уже много лет полицейские работают, как в старые добрые времена, когда жизнь была скромнее, а люди добрее. Поэтому сегодня они раз за разом оказываются не на высоте, когда требуется не воспитательно-профилактическая работа с населением, а решительные и слаженные действия в борьбе с более серьёзным противником.

Впрочем, до правового апокалипсиса Японии ещё далеко. Тот факт, что немногочисленные, по меркам других стран, правонарушения полицейских вызвали столь бурную реакцию в японском обществе, свидетельствует о высоких требованиях, предъявляемых к полиции. Судя по всему, общество и сами правоохранительные органы осознают необходимость перемен. Будем надеяться, что это осознание в сочетании с невысоким уровнем преступности, всегда отличавшим страну конфуцианской морали и буддийской этики, даст японской правоохранительной системе время на перестройку. Социологический опрос 2005 года показал, что за пять лет доверие к полиции немного возросло (до 65 %), хотя по-прежнему японцы доверяют ей меньше, чем газетам, журналам и телевидению (Дэнцу сокэн, 2005: 17).

Японцев иногда называют «нацией самоубийц», имея в виду их спокойное отношение к добровольному уходу человека из жизни. Благодаря синтоизму жители страны Ямато уже много веков тому назад точно знали, что в загробной жизни нет ни адского пламени, ни райских садов. А буддизм приучил философски относиться к тому, что всё сущее бренно, а жизнь неотделима от смерти, как день от ночи. Самурайский кодекс чести возвысил смерть, придал ей ореол мужества и благородства. «Путь самурая обретается в смерти. Рассуждения о том, что умереть, не достигнув своей цели, значит умереть собачьей смертью — это досужая болтовня себялюбивых людей. Не добиться своей цели и продолжать жить — это трусость» (Хагакурэ, 2004: 21). При этом кодекс чести не противопоставлял насильственную смерть добровольной: ритуальное самоубийство по приказу вышестоящего было распространённым явлением и включало оба эти элемента. Стечением времени самурайское отношение к смерти вообще и к самоубийству в частности распространилось на все слои японского общества. Убеждение в том, что достойная смерть лучше недостойной жизни, стало всеобщим. Наверное, поэтому ритуальное самоубийство занимает в японской культуре особое место.

В классическом варианте оно совершалось в рамках кодекса чести и системы взаимных обязательств гири. Во времена средневековой междоусобицы после смерти господина его вассал в знак вечной верности лишал себя жизни. Такое самоубийство называли словом дзюнси(смерть вослед). С наступлением мирного времени отношение к этому ритуалу изменилось. Иэясу Токугава (1542–1616) писал, что «это есть обычай старинный, но неразумный, и ничто не оправдывает его нужды». Однако ритуальное самоубийство отменили не сразу. В 1661 году в клане Набэсима 36 самураев объявили о намерении совершить дзюнси после смерти Наохиро Ямаги, одного из патриархов рода. Их струдом уговорили пожить ещё, а ритуал в княжестве Набэсима после этого запретили.

Этот случай подтолкнул к действиям правительство, которое сочло нерациональным терять лучших воинов ради ритуала. Через два года оно запретило дзюнси как пережиток военного времени. Интересно, что при этом было объявлено: ответственность за нарушение приказа будет возложена не на ослушников, а на старшего сына умершего сюзерена, который в этом случае будет лишён права наследования. Правительство знало, что делало: угроза чести сюзерена сработала, и обычай быстро пошёл на убыль. Однако в других ситуациях самоубийство ещё долго считалось делом чести и достоинства.